Сакаи С., Сайто Ф., Кайдин М. - Самурай! (2004)

Вторая Мировая Война



Сабуро Сакаи,

Фред Сайто,

Мартин Кайдин

 

Самурай!

 

Издание: Сакаи С., Сайто Ф., Кайдин М. Самурай! — М: ACT, 2004.

Первое издание: Sakai S., Saito F., Caidin M. Samurai! Dutton, New York, 1957.

Источник: материал предоставлен Александром Больных

Книга на сайте: Неофициальный сайт Александра Больных (https://alexgbolnych.narod.ru/samurai/index.htm)

Дополнительная обработка: Macon (alexgbolnych@narod.ru)

Перевод с английского А. Г. Больных.

 

Глава 1

 

На Кюсю, самом южном из главных островов Японии, находится маленький городок Сага. Они расположен как раз посередине между двумя крупными центрами, которые в последние годы стали хорошо известны тысячам американцев. В Сасебо базировалось большинство американских кораблей, участвовавших в Корейской войне. С аэродрома Асия взлетали американские бомбардировщики и истребители, которые пересекали узкий Цусимский пролив, чтобы нанести удар по войскам Китая и Красной Кореи.

 

Городу Сага уже приходилось видеть военные экспедиции, отправляющиеся через Цусимский пролив. Мои предки были солдатами японской армии, которая в 1592 году высадилась в Корее, отплыв из Саги. Не слишком успешный исход современной Корейской войны также имел исторический прецедент. Средневековая Корейско-японская война превратилась в «окопное сидение» в 1597 году, когда китайская династия Минь двинула свои войска на помощь Северной Корее.{Откровенная ложь. Имджинская война (1592 – 1598) завершилась разгромом японцев и их бегством из Кореи. Прим. пер.} Точно так же современный Красный Китай пришел на помощь корейским коммунистам.

 

Мои предки были воинами и в течение многих поколений верно служили князю Сага, пока в XIX веке не началась централизация Японии и князь передал свои владения в распоряжение императора.

 

Во времена феодализма население Японии делилось на четыре касты, и моя семья принадлежала к правящему классу самураев. Освобожденный от докучливых забот повседневной жизни, самурай жил гордо и свободно, не обременяя себя размышлениями о таких мелочах, как деньги и тому подобное. Он посвящал все свое время управленческим делам и совершенствовал свое воинское искусство, которое могло потребоваться в любой момент. Все необходимое для жизни самурая предоставлял князь, вне зависимости от урожая и любых других обстоятельств.

 

Когда в XIX веке была упразднена кастовая система, это стало сокрушительным ударом для сословия самураев. Одним махом они были лишены всех старых привилегий и были вынуждены превратиться в фермеров и торговцев, начать жизнь, к которой они были совершенно не приспособлены.

 

Поэтому, как и следовало ожидать, большинство самураев впало в нищету. Они старались добыть средства на жизнь лакейством, либо трудились с утра до ночи на своих крошечных фермах. Мой собственный дедушка жил ничуть не лучше остальных. В конце концов, ему удалось приобрести крошечную ферму, с помощью которой он кое-как сводил концы с концами. Моя семья и тогда, и сегодня была одной из самых бедных в деревне. На этой ферме я и родился 26 августа 1916 года. Я был третьим из четырех сыновей, а кроме нас в семье были еще три дочери.

 

Как ни странно, моя собственная жизнь во многом повторила жизнь деда. Когда Япония капитулировала перед союзниками в 1945 году, я был лучшим из оставшихся в живых японских асов. На моем счету числились 64 сбитых вражеских самолета. Однако после окончания войны Императорский Флот был расформирован, и я оказался на улице. У меня не было ни гроша и никакой профессии, которая была бы полезна в рушащемся мире. Как и мой дед, я жил тяжелым ручным трудом, и лишь через несколько лет мне удалось скопить небольшую сумму и купить небольшой книжный магазин, который позволял кое-как прокормиться.

 

Вся работа на крошечной семейной ферме возле города Сага упала на плечи моей матери, которая также должна была содержать семерых детей. Это произошло потому, что она овдовела, когда мне исполнилось 11 лет. Насколько я помню ее в это время, она постоянно работала в поле, а мои младшие сестры цеплялись за ее юбку. Но я не помню, чтобы хоть одно слово жалобы слетело с ее губ. Она была самой смелой женщиной, какую я когда-либо знал, настоящим самураем, гордым и твердым. Однако, когда это было нужно, она умела найти теплое словечко для нас.

 

Иногда я возвращался из школы, избитый более старшими и более сильными мальчишками. Она ничуть не сочувствовала моим слезам, только хмурилась и стыдила меня: «Позор. Не забывай, что ты сын самурая, и слезы не для тебя».

 

Я прилагал все силы, чтобы учиться как можно лучше, и потому в нашей деревенской начальной школе  все шесть лет считался первым в своем классе. Но продолжение образования казалось неразрешимой проблемой. Если начальные школы финансировало правительство, то в большинство старших школ обучение должна была оплачивать семья ученика. Найти деньги для этого семья Сакаи просто не могла, ведь у нас едва хватало средств на еду и одежду. Но мы недооценили благородства моего дяди, жившего в Токио. Совершенно неожиданно он предложил оплачивать мое обучение в школе. Дядя был состоятельным чиновником и служил в министерстве связи. Он предложил взять меня к себе в дом и оплатить обучение. Мы с благодарностью приняли это щедрое предложение.

 

В феодальной Японии клан Сага владел одной из самых нищих провинций. Его самураи долгие годы жили более чем скромно и были знамениты своей спартанской дисциплиной. Мы были единственной провинцией в Японии, которая свято чтила библию бусидо – «Хагакурэ», главной темой которой было: «Самурай живет так, чтобы всегда быть готовым к смерти». «Хагакурэ» во время войны стала учебником в каждой японской школе, но это был кодекс, согласно которому я жил всю свою жизнь. Его жесткие требования не раз помогали мне и в моей новой школьной жизни, и в последующей солдатской.

 

В Токио меня поражало буквально все. Я никогда не видел городов крупнее Саги, в котором жили всего 50000 человек. Представить себе миллионное население японской столицы, постоянную сутолоку и шум, огромные здания я просто не мог. Вдобавок я обнаружил, что в Токио 1929 года шло непрерывное и жестокое соревнование во всех областях жизни. Не только выпускники школ упорно сражались за работу, но даже мальчики не менее упорно боролись за места в избранных школах.

 

Я думал, что моя жизнь на ферме трудна. Я считал себя самым лучшим учеником в своей школе в последние 6 лет. Но я никогда не встречал школьников, которые в буквальном смысле учились день и ночь, которые в любую свободную минуту старались поколотить своих одноклассников! Самые способные ученики средних школ выбирали старшие школы в Токио, вроде Первой или Четвертой. Более того, из 25 соискателей только один попадал в эти школы.

 

Для сельского мальчишки, каким был я, совершенно подавленного бешеным темпом жизни столицы, было совершенно немыслимо пробиться в эти прославленные школы. Поэтому я охотно согласился стать учеником в Аояма Гайкун, созданной несколько лет назад при американской миссии. Хотя она не могла равняться с лучшими школами, тем не менее она пользовалась определенной репутацией.

 

Моя новая домашняя жизнь не могла быть лучше. Однако мой дядя был серьезным человеком, и был убежден, что если ребенка не видно и не слышно – это самый лучший вариант. Зато моя тетя, ее сыны и дочь относились ко мне исключительно хорошо. Вот в таких тепличных условиях я начал учебу в старшей школе, пылая честолюбием и энтузиазмом. Я был совершенно уверен, что снова займу по праву принадлежащее мне место лучшего в классе.

 

Менее чем через месяц все эти мечты испарились. Мои надежды снова стать первым среди учеников разлетелись в прах. Не только моим учителям, но и мне самому стало ясно, что мои товарищи, которые никогда не были светочами мысли, превзошли меня в учебе. Я с трудом в это поверил. Увы, они знали многое, о чем я даже не подозревал. Несмотря на многие часы, проведенные ночами над учебником, я не мог усваивать материал так же быстро, как они.

 

Первый семестр закончился в июле. Мои отметки сразу отбросили меня в середину класса, что стало тяжелым разочарованием для моего дяди, и повергло меня в отчаяние. Я знал, что дядя взял на себя расходы по моему обучению, потому что считал меня способным ребенком, который может стать лучшим среди учеников. Нет ничего удивительного, что он был глубоко огорчен моими неудачами. Поэтому для меня летние каникулы стали периодом напряженной учебы. Пока мои одноклассники развлекались, я все лето провел над учебниками, полный решимости заполнить пробелы в своих знаниях. Однако уже начало учебного года показало тщетность моих усилий. Никакого улучшения.

 

Эти неоднократные провалы попыток снова стать первым учеником вызвали у меня чувство глубокого отчаяния. Я не только стал безнадежным середнячком в учебе, в спорте я тоже начал отставать от товарищей. Не было никаких сомнений, что многие мальчики в школе были более подвижными и более способными, чем я.

 

Это разочарование стало для меня страшным ударом. Вместо того чтобы продолжать попытки превзойти тех учеников, которые обошли меня, я выбрал себе товарищей среди таких же середнячков. Я постарался побыстрее стать лидером среди этих недорослей, а затем попытался дать бой школьным лидерам. Не проходило и дня, чтобы я тем или иным способом не старался зацепить старших и вызвать их на драку, во время которой я от души молотил своего противника. Почти каждый вечер я возвращался в дядин дом в синяках и ссадинах, но старался сохранить эти стычки в секрете.

 

Первый удар я получил после окончания первого года в Методистской школе, когда мой учитель написал дяде письмо, в котором сообщал, что считает меня «сложным учеником». Единственное, что я мог сделать – прекратить ненужные стычки, но я не сделал и попытки прекратить то, что считал способом самоутверждения, способом доказать, что я «лучше» старших учеников. Письма учителя стали более частыми, и, наконец, моего дядю вызвали в школу, чтобы рассказать ему о моем неблаговидном поведении.

 

Второй год учебы я закончил чуть ли не самым последним среди всех. Для моего дяди это было уже слишком. Он читал мне нотации все более раздраженным тоном, а потом решил, что мне больше не имеет смысла оставаться в Токио.

 

На прощанье он сказал: «Сабуро, я устал воспитывать тебя и больше не намерен этого делать. Может быть, я виноват в том, что плохо следил за тобой, и в результате получилось, что я, судя по всему, превратил ребенка древней фамилии Сакаи в законченного бандита. Ты должен вернуться в Сагу. Судя по всему, жизнь в Токио не для тебя». Я не мог промолвить ни одного слова в свою защиту, потому что все сказанное им было чистой правдой. Вся вина была на мне, и это сделало позорное возвращение в Сагу еще горше. Я был полон решимости хранить свой позор в тайне, особенно от дочери дяди Хацуо, которая мне очень нравилась. Свое возвращение я выдал за обычную поездку, чтобы навестить семью.

 

Однако, когда ночью поезд отошел от токийского центрального вокзала, я не смог сдержать слезы. Я опозорил свою фамилию и теперь просто боялся возвращаться домой.

 

 

Глава 2

 

Я вернулся, превратившись в позор для своей семьи и для всей деревни. Еще больше осложняло положение то, что семья страдала от бедствий и нищеты. Моя мать и старшие братья трудились на крошечной ферме от восхода до заката. Они и три моих сестры одевались в драные лохмотья, а маленький домик, в котором я родился, превратился в развалюху.

 

Когда я уезжал в Токио, буквально каждый житель деревни провожал меня добрыми напутствиями, все они надеялись на мой успех. И теперь, хоть я и опозорил их, никто не упрекнул меня ни единым словом. В их глазах виднелся укор, но они отворачивались, чтобы не смутить меня. Я не осмеливался пройти по деревне, потому что стыдился людей. Я не мог вынести их молчаливого напоминания. Самым моим горячим желанием стало бежать с места моего позора.

 

И тогда я вспомнил большой плакат на железнодорожном вокзале в Саге, призывающий поступать добровольцами на службу во флот. Поступить на военную службу казалось мне единственным выходом из сложной ситуации. Моя мать, которая и так уже несколько лет не видела меня, не одобряла моего желания снова уехать, но ничего другого просто не оставалось.

 

31 мая 1933 года я превратился в 16-летнего новобранца на военно-морской базе в Сасебо, расположенной всего в 50 милях от моего дома. Это было начало новой жизни, с ее чудовищно жесткой дисциплиной и тяготами, намного превосходившими мои самые жуткие ночные кошмары. В эти дни на помощь мне приходил заученный кодекс самураев «Хагакурэ» – «Сокрытое в листве».

 

Американцам и другим жителям Запада очень сложно, если возможно в принципе, принять безжалостную дисциплину, царившую в нашем флоте в те времена. Унтер-офицеры, не размышляя ни секунды, жестоко избивали новобранцев, если считали, что те заслуживают наказания. Когда я совершал нарушение дисциплины или допускал ошибку на учениях, унтер-офицер вытаскивал меня за шиворот из строя.

 

«Рекрут Сакаи, встать к стене! Наклон! – орал он. – Я делаю это не потому, что ненавижу тебя, а потому что люблю. И хочу сделать из тебя хорошего моряка! Наклон!»

 

И после этого он изо всей силы обрушивал на мою задранную корму толстую деревянную палку. Боль была ужасной, и удары сыпались градом. Мне не оставалось ничего другого, как стиснуть зубы и постараться не закричать. Иногда я получал до 40 ударов по заднице. Часто я терял сознание от боли. Однако потерять сознание совсем не значило избежать наказания. Унтер-офицер просто выливал мне на голову ведро холодной воды, потом снова ставил меня в исходную позицию и продолжал «дисциплинарное взыскание» до тех пор, пока не решал, что я хорошо усвоил урок.

 

Начальство хотело заставить каждого отдельного рекрута делать все возможное, чтобы не дать его товарищам совершать слишком много ошибок. Для этого, когда один из нас подвергался наказанию, 50 остальных рекрутов взвода также нагибались и получали по одному жестокому удару. После этого мы просто не могли спать на спине. Более того, нам не разрешалось даже вздохом выразить недовольство. Стоило хотя бы одному человеку застонать от боли или тоски во время этого «отеческого воспитания», как немедленно весь взвод получал по полной программе.

 

Такое обращение было результатом совершенной безжалостности унтер-офицеров, которые были для нас настоящими тиранами и пользовались неограниченными правами. Большинству из них исполнилось около 30 лет, и звание унтер-офицера было для них потолком военной карьеры. Их главным утешением было терроризировать новобранцев. Мы считали этих людей злобными садистами самого худшего сорта. В течение 6 месяцев неслыханно жестокого обучения они превращали каждого из нас в бессловесную скотину. Мы никогда не осмеливались обсуждать приказы, подвергать сомнению власть и медлить с выполнением команды. Мы превратились в покорные, нерассуждающие автоматы.

 

Когда я закончил курс первичной военной подготовки, я больше не был амбициозным пылким юнцом, который несколько лет назад уехал из своей деревни, чтобы покорить токийскую школу. Мой провал в учебе, позор семьи и военная дисциплина, все это вместе взятое, полностью сломали меня. Я признал бессмысленность попыток оспаривать право вышестоящих, мой эгоизм был выбит из меня напрочь. Но моя глубоко укоренившаяся ненависть к зверствам унтер-офицеров не ослабла с годами даже после окончания учебы.

 

После обучения в казарме меня направили в качестве ученика матроса на линкор «Кирисима». Жизнь в море стала для меня новым потрясением. Я наивно думал, что после жестокой первичной подготовки грубое обращение со стороны вышестоящих прекратится. Как бы не так! На самом деле все стало еще хуже, чем раньше. Все это время я упрямо сохранял желание двигаться вперед, совершенствовать мастерство и вырваться из рядов простых матросов. В течение дня у меня было не более часа свободного времени, но я посвящал это время чтению учебников. Мой целью было поступление в одну из специальных школ ВМФ. Только там доброволец мог получить специальную подготовку и знания, необходимые для производства в следующий чин.

 

В 1935 году я успешно сдал вступительные экзамены в Артиллерийскую школу ВМФ. Через 6 месяцев я получил звание матроса 1 класса и снова отправился в море. На этот раз я попал на линкор «Харуна», где работал в одной из башен главного калибра. Положение несколько улучшилось. Прослужив несколько месяцев на «Харуне», я шагнул на следующую ступеньку, получив звание унтер-офицера 3 класса.

 

 

Глава 3

 

Императорские японские вооруженные силы делились на две ветви: армию и флот. Оба вида вооруженных сил имели собственную авиацию. Вопрос создания независимых ВВС до начала и в ходе Второй Мировой войны даже не затрагивался. Кроме того, Япония не имела морской пехоты в том виде, в каком ее имели США – отдельный независимый корпус. Отдельные подразделения армии и флота отрабатывали десантные операции и выполняли функции морской пехоты.

 

В середине 30-х годов все морские летчики получали начальную подготовку в летной школе ВМФ Цутиура, расположенной в 50 милях к северо-востоку от Токио. В школе имелись 3 класса: для энсайнов, закончивших Военно-морскую академию в Этадзиме, для унтер-офицеров, уже служащих на флоте, и для юношей, которые желали начать флотскую службу в качестве курсантов.

 

После того как Япония вступила в войну с Соединенными Штатами, флоту пришлось спешно расширять систему подготовки летчиков в отчаянной попытке начать массовую штамповку пилотов. Однако в 1937 году об этой системе массовой подготовки никто даже не думал. Обучение пилотов проводилось очень тщательно, отбирались только самые лучшие кандидаты. В Цутиуру поступала лишь незначительная часть жаждущих претендентов. В 1937 году, когда я начал свое обучение, в летную школу были отобраны всего 70 человек из более чем 1500 кандидатов. Моя радость не знала границ, когда я увидел свое имя в списках 70 принятых унтер-офицеров. Это принесло мне хоть какое-то удовлетворение, так как зачисление в Цутиуру смывало позор провала в токийской школе. Оно возвращало честь моей семье и моей деревне и возрождало надежды, которые все возлагали на меня.

 

Легко представить мою радость, когда во время первых же каникул я посетил дом дяди в Токио. Я больше не был никчемным, непослушным подростком, который терялся при столкновении с любыми трудностями. Я был молодым, двадцатилетним мужчиной в сверкающей форме морского летчика и 7 надраенными золотыми пуговицами. Я очень гордился собой, но больше  всего мне хотелось услышать поздравления от своих родных. Увидев свою кузину Хацуо, я слегка испугался. Маленькая школьница исчезла, а ее место заняла очень красивая девушка, которой исполнилось пятнадцать. Хацуо тепло приветствовала меня, гораздо теплее, чем обязывало наше родство.

 

После этого мы долго говорили с дядей, который всегда принимал большое участие в моей судьбе. Я с удовлетворением отметил, что он был рад увидеть меня в морской форме и с удовольствием обсуждал проблемы продвижения по служебной лестнице. Он снова гордился мной, и это было крайне важно для меня, после того как я в прошлом крупно подвел его. Мое посещение дядиного дома, встреча с ним и его семьей, с Хацуо, надолго остались в моей памяти. После обеда мы остались одни в комнате, и Хацуо оказала мне честь, сыграв для меня на пианино.

 

Вряд ли она была настоящим виртуозом, так как начала учиться всего 3 года назад. Однако я не был музыкальным критиком, и мне ее игра показалась верхом совершенства. Торжественные звуки музыки Моцарта, мой первый за много месяцев визит к дяде, теплая встреча с Хацуо согрели мне сердце. Было невыразимо приятно видеть это место покоя и радости после жестокостей военных училищ. Я буквально воспарил на небеса. Но визит получился коротким, и вскоре я вернулся в училище.

 

Учебный лагерь Цутиура расположен на берегу большого озера. Рядом находится аэродром с двумя взлетными полосами длиной 3000 и 2200 ярдов. В огромных ангарах могли разместиться сотни самолетов, и на авиабазе всегда кипела лихорадочная активность.

 

Наверное, я никогда не перестану удивляться тому, что ждало меня на каждой новой стадии подготовки. Едва я прибыл в новое училище, как обнаружил, что все мои предыдущие представления о флотской дисциплине были далеки от истины. Я с изумлением понял, что все дисциплинарные строгости на базе Сасебо были приятной       разминкой перед Цутиурой. Даже морская артиллерийская школа казалась детским садиком по сравнению с летной.

 

«Летчик-истребитель должен быть агрессивным и стойким. Всегда». Такими словами нас приветствовал инструктор по физической подготовке, когда мы собрались вместе в спортивном зале. «Здесь, в Цутиуре, вы должны развить эти свои качества, или вы никогда не станете пилотом ВМФ». И он, не теряя времени, начал предметно показывать нам, как собирается развивать в нас постоянную агрессивность. Инструктор наугад выбрал двух курсантов из группы и приказал им бороться. Победитель покидал ковер.

 

Его противнику, который проиграл схватку, повезло меньше. Он остался на ковре и должен был вступить в поединок с другим курсантом. Пока он проигрывал, он оставался на ковре, измученный до предела, побитый и помятый. Часто это кончалось серьезными повреждениями. В ином случае ему приходилось бороться по очереди со всеми остальными 69 курсантами нашего класса. Если после окончания 69 поединков он еще мог стоять на ногах, то получал помилование. Но всего лишь на один день. На следующий день он снова должен был бороться с первым противником и так далее. Это продолжалось, пока он не одерживал победу, или его не исключали из школы.

 

Каждый из курсантов был полон решимости удержаться в летной школе, поэтому борцовские поединки часто принимали жестокий характер. Очень часто приходилось уносить потерявших сознание курсантов. Однако это не освобождало их от того, что начальство считало совершенно необходимой подготовкой. Их приводили в себя с помощью ведра воды и отправляли обратно на ковер.

 

После месяца теоретической подготовки на земле мы получили первые уроки летного мастерства. Полеты проводились по утрам, занятия в классах – после обеда. После ужина мы получали 2 часа для самоподготовки, а потом следовал отбой.

 

Время шло, и количество курсантов понемногу сокращалось. Учебные курсы требовали от нас предельного напряжения, а отчислялись курсанты за малейшую провинность. Так как морские летчики считались элитой флота и вообще всех вооруженных сил, им не прощалась ни одна ошибка. В течение 10 месяцев обучения из школы были изгнаны 45 курсантов из 75 поступивших туда. Инструкторы не применяли столь жестоких физических наказаний, с которыми я сталкивался ранее, однако в их власти было немедленно вышвырнуть из школы любого курсанта под любым предлогом. А этого мы боялись куда больше, чем самых жестоких побоев.

 

Исключительная жесткость требований была продемонстрирована нам перед самым выпуском. За день до окончания школы был отчислен один из курсантов. Военный патруль поймал его в подпольном баре города Цутиура, куда он зашел, чтобы отпраздновать окончание учебы. Выяснилось, что он немного поспешил. После возвращения в казарму ему приказали немедленно явиться в канцелярию класса. Сообразив, чем это пахнет, курсант просто рухнул на колени перед офицерами, но напрасно.

 

Руководство школы решило, что он виноват в двух непростительных проступках. О первом он, как всякий пилот, прекрасно знал. Ни один боевой летчик ни по какой причине не должен накануне вылета пить спиртные напитки. Во время выпускных экзаменов завтра нам предстояло пролететь в сомкнутом строю над аэродромом. Второе нарушение было более понятным, но от этого не считалось менее тяжелым. Ни один моряк не должен позорить флот, появляясь в местах, которые считались «запрещенными».

 

Физическая подготовка в Цутиуре была одной из самых серьезных в японских военных школах. Одним из самых неприятных испытаний был железный шест, на который нас заставляли карабкаться. На вершине шеста мы должны были повиснуть на одной руке. Любой курсант, который не мог провисеть в течение 10 минут, получал сильный удар по заднице и снова отправлялся на шест. В конце обучения те курсанты, которые избежали отчисления, могли провисеть на одной руке от 15 до 20 минут.

 

Каждый кадровый военнослужащий Императорского Флота должен был уметь плавать. Среди нас было много курсантов, которые выросли в горных районах и вообще никогда не плавали. Методика обучения была предельно простой. Курсанта обвязывали веревкой под мышки и вытаскивали в море, где он мог плыть. Или тонуть. Сегодня, когда мне исполнилось 39 лет, а в теле сидят осколки снарядов, я еще могу проплыть 50 метров за 34 секунды. В летной школе очень многие могли проплыть эту дистанцию менее чем за 30 секунд.

 

Каждый курсант должен был уметь проплыть под водой по крайней мере 50 метров и оставаться под водой не менее 90 секунд. Средний человек может усилием воли задержать дыхание на 40, пусть даже 50 секунд, но этого считалось мало для японского летчика. Мой собственный рекорд пребывания под водой составил 2 минуты 30 секунд.

 

Мы прыгали с подкидной доски сотни раз, чтобы улучшить наше чувство равновесия. Это должно было помочь управлять истребителем при выполнении фигур высшего пилотажа. Была особая причина уделять повышенное внимание прыжкам, потому что как только инструкторы почувствовали, что мы освоились с доской, нам приказали прыгать с вышки на твердую землю! Во время прыжка мы должны были совершить 2 или 3 сальто и приземлиться на ноги. Разумеется, кое-кто ошибался, и это приводило к роковым последствиям.

 

Акробатика составляла важную часть нашей физической подготовки, и все требования инструкторов следовало выполнять, иначе отчисление было неизбежно. Хождение на руках считалось делом совершенно обычным. Нам приходилось учиться стоять на голове, сначала по 5 минут, потом по 10, пока многие курсанты не научились стоять так по 15 минут и более. Лично я сумел довести личный рекорд продолжительности стояния на голове до 20 минут. В это время мои товарищи раскуривали сигареты и вкладывали мне в рот.

 

Разумеется, эти цирковые трюки были далеко не единственным, что от нас требовали. Однако они позволяли нам развить удивительное чувство равновесия и мышечной координации. Эти качества многим позднее не раз спасали жизнь.

 

Каждый курсант в Цутиуре обладал исключительно зорким зрением. Но это было минимально необходимое требование. Каждый подходящий момент использовался для тренировки периферического зрения. Мы учились различать удаленные предметы даже при беглом взгляде. Короче говоря, отрабатывали то, что должно было дать нам преимущество перед вражескими пилотами.

 

Одним из наших любимых состязаний было попытаться увидеть наиболее яркие звезды в дневное время. Это очень сложно, и для этого нужно обладать исключительно острым зрением. Однако наши инструкторы утешали нас тем, что заметить вражеский истребитель с расстояния нескольких тысяч метров ничуть не легче, чем увидеть звезду днем. А пилот, который первым заметит противника и начнет маневрировать, чтобы выйти на исходную позицию для атаки, получит в бою решающее преимущество. С помощью долгих тренировок мы стали настоящими асами в охоте на звезды. А затем нам пришлось двигаться дальше. Когда мы замечали какую-то звезду, то отводили глаза в сторону и моментально поворачивались назад, чтобы определить, сможем ли мы ее увидеть немедленно. Вот из таких мелочей и складывается летчик-истребитель.

 

Лично мне все эти упражнения очень помогли, хотя они могут показаться странными тем, кто незнаком с напряженной, меняющейся каждую секунду обстановкой смертельного воздушного боя. Насколько я помню, из моих более чем 200 столкновений с вражескими самолетами, исключая 2 маленькие помарки, вражеские истребители ни разу не захватили меня врасплох. К тому же я не потерял ни одного из своих ведомых от вражеских атак.

 

Пока мы учились в Цутиуре, все свободное время мы посвящали попыткам найти методы улучшить свою реакцию и добиться точности движений. Любимым упражнением было поймать рукой муху на лету. Наверное, в это время мы выглядели глупо, размахивая руками в воздухе. Но уже через пару месяцев муха, рискнувшая пролететь перед лицом любого из нас, встречала свой неминуемый конец. Способность к резким и точным движениям исключительно важна, когда сидишь в тесной кабине истребителя.

 

Эти старания улучшить свою реакцию помогли мне совершенно неожиданным образом. Мы вчетвером гнали на машине со скоростью 60 миль/час по узкой дороге, когда водитель потерял управление, и машина вылетела за обочину. Мы все дружно распахнули дверцы машины и вылетели наружу. Каждый получил свою порцию синяков и царапин, но ни один человек серьезно не пострадал, хотя автомобиль был разбит вдребезги.

 

 

Глава 4

 

25 курсантов, в том числе и я сам, составили 38-й выпуск класса унтер-офицеров в Цутиуре, закончив обучение в 1937 году. Я был назван лучшим курсантом года и получил в качестве награды серебряные часы от императора.

 

Эти 25 человек – все, что осталось от 70 курсантов, выбранных среди 1500 претендентов. Мы прошли обширную и суровую подготовку. Однако прежде чем нас направили в Китай, где в июле 1937 года начались боевые действия, нам пришлось пройти курс дополнительной подготовки в строевых эскадрильях.

 

Хотя нас готовили очень тщательно, несколько человек из моей группы были сбиты еще до того, как сами успели одержать хотя бы одну победу. Даже я, несмотря на свой необычайный талант пилотирования, мог встретить смерть в первом же бою, если бы мой противник действовал хотя бы чуть более агрессивно. Следует прямо признать, что в своем первом бою я действовал неуклюже и робко, и только поддержка моих товарищей и недостаток мастерства у противника спасли тогда мою жизнь.

 

Для меня воздушный бой всегда был трудной и утомительной задачей, которая вызывала почти невыносимое напряжение. Даже после того, как я провел несколько боев и уже сбил несколько вражеских самолетов, я всегда выходил из воздушной свалки весь взмокший. Всегда сохраняется минимальный шанс совершить незаметную ошибку, которая означает погребальный костер. Вы можете блестяще выполнять все фигуры высшего пилотажа, виражи, петли, бочки, иммельманы, пике, свечки – но одна-единственная мизерная ошибочка ставит крест. Из 25 человек, закончивших училище вместе со мной, в живых остался я один. Долгая и тяжелая воздушная война, которая в первые дни складывалась исключительно благоприятно для нас, постепенно превратилась в жуткий кошмар, когда нам приходилось сражаться против неуклонно нарастающих сил противника, сражаться без всякой надежды на успех.

 

В 1930-х годах японский флот готовил примерно 100 летчиков каждый год. Очень жесткий отбор и практика постоянных отчислений приводила к тому, что несколько тысяч вполне квалифицированных курсантов сокращались до 100 и менее подготовленных пилотов. Если бы флот имел дополнительные средства для развертывания программы обучения и хоть немного облегчил просто невыносимые условия подготовки летчиков, я думаю, что наше положение в годы Второй Мировой войны было бы значительно легче. Не сомневаюсь, что исход остался бы тем же самым, но безжалостное истребление нашей авиации, которое происходило в последние 2 года войны, вряд ли повторилось бы. Только после начала войны на Тихом океане постепенное сокращение числа опытных пилотов подтвердило необходимость срочно организовать поставку пополнений, что вынудило флот пересмотреть систему обучения летчиков. Но было уже поздно. Квалификация пилотов, подготовленных в годы войны, была, в лучшем случае, сомнительной. Я твердо знаю, что 45 курсантов, исключенных из моего класса в Цутиуре, значительно превосходили летчиков, прошедших военную программу обучения.

 

После окончания училища мы были распределены по различным эскадрильям для прохождения строевой учебы. Я был отправлен на авиабазы ВМФ Оита и Омура, расположенные на севере Кюсю. И здесь, и там проводилась подготовка к полетам с наземных аэродромов и с авианосцев. Мое знакомство с пилотами авианосной авиации стало для меня потрясением. Их владение высшим пилотажем было просто поразительным. Я сомневался, что все мое искусство, приобретенное за годы тренировок, позволило бы мне хотя бы приблизиться к ним.

 

Особенно трудным для меня оказалось освоить посадку на авианосец. После месяца изнурительной отработки заходов и касаний, касаний          и новых заходов, повторов и повторов мне удалось преодолеть все проблемы. Но самым странным в результате оказалось то, что я ни разу в жизни не действовал с авианосца в бою. Все мои боевые вылеты до последнего были совершены с сухопутных аэродромов.

 

После 3 месяцев интенсивной подготовки на авианосце и береговых аэродромах я получил приказ прибыть на авиабазу Гаюсюнь на Формозе, которая тогда принадлежала Японии. Темп жизни резко изменился. Китайская война уже бушевала с неослабной яростью на всем огромном фронте. Поэтому совершенно не удивительно, что срочно потребовались летчики-истребители, даже такие зеленые, каким был я в то время.

 

С Формозы я был направлен в Цзюцзян{Трудно переводить китайские названия с английского. Авторы называют этот город Kuikiang, но с помощью карты в мемуарах генерала Ченнолта удалось установить, что речь идет о Цзюцзяне в провинции Цзянсин. Прим. пер.} на юго-востоке Китая, и в мае 1938 года я впервые побывал в бою. Впрочем, мой боевой дебют нельзя назвать удачным. Командир авиаполка «Цзюцзян» не допускал молодых пилотов к регулярным боевым вылетам, так как опасался, что их неопытность будет слишком бросаться в глаза на фоне действий ветеранов, давно воевавших в Китае. Поэтому в течение нескольких дней я летал только на штурмовку, поддерживая действия армии. Эти вылеты вряд ли были опасными. Японская армия громила противника на земле, а сопротивления в воздухе китайцы практически не оказывали. Прошло несколько недель, и я потихоньку начал возмущаться тем, что меня используют только в роли штурмовика. Я был энергичен и честолюбив, я гордился своим званием морского летчика 2 класса и был полон решимости доказать свою отвагу в бою с вражескими самолетами. 21 мая, наконец-то, я с радостью увидел свое имя в списке 15 летчиков-истребителей, которые на следующий день должны были совершить вылет в район Ханькоу. Этот вылет вполне мог завершиться боем, так как в Ханькоу в то время находилась главная авиабаза националистического Китая.

 

В 1938 году истребитель «Зеро», с которым я позднее отлично познакомился, еще не поступил на вооружение строевых эскадрилий. Мы летали на истребителе Мицубиси «Тип 96», который союзники позднее назвали «Клод». Это была тихоходная машина с малым радиусом действия. Она имела неубирающееся шасси и открытый кокпит.

 

Наши 15 истребителей вылетели из Цзюцзяна рано утром 22 мая. Построившись 5 клиньями, мы начали набирать высоту. Видимость была прекрасной. 90 минут полета от нашего аэродрома на северо-запад к Ханькоу больше всего напоминали безмятежный учебный полет. Ни один перехватчик не поднялся, чтобы атаковать нас, ни одно зенитное орудие не выстрелило нам вслед. С трудом верилось, что внизу идет война.

 

С высоты 10000 футов аэродром Ханькоу выглядел совершенно обманчиво. Яркая зеленая трава сверкала под утренним солнцем, и больше всего вражеская авиабаза походила на отлично ухоженное поле для гольфа. Но истребители не используют никакие спортивные сооружения, а те три точки, которые скользили над землей, набирая высоту, направлялись навстречу нам и были вражескими истребителями.

 

Совершенно неожиданно они оказались на одной высоте с нами и сразу стали большими, черными и грозными. Без всякого предупреждения – я, во всяком случае, этому поразился – один из вражеских самолетов покинул строй и с угрожающей скоростью бросился на меня. Все грандиозные планы, которые я строил на первый бой, моментально испарились. Я почувствовал, что все мои мускулы внезапно напряглись. Мне неприятно вспоминать об этом сегодня, я буквально затрясся от возбуждения и испуга, поняв, что вражеский самолет выбрал меня в качестве цели!

 

Я часто думаю, что в тот момент действовал просто глупо, и читатель может со мной согласиться. Однако я должен напомнить, что наши умственные способности на высоте 10000 футов после продолжительного полета в условиях недостатка кислорода слегка притупились, и мы были совсем не теми, что на земле. На этой высоте воздух разрежен, и потому в мозг поступает меньше кислорода. Рев мотора в открытой кабине просто оглушителен, как и свист ледяного ветра, проносящегося мимо лобового стекла. Но при всем этом пилот не должен ни на секунду ослаблять внимание. Я постоянно вертел головой, оглядываясь во всех направлениях, чтобы не быть застигнутым врасплох, работал ручкой управления, педалями руля, сектором газа, внимательно следил за приборами. Короче говоря, я окончательно перестал соображать!

 

Но на помощь мне пришли привычки, вколоченные за период обучения. В бою следовало любой ценой выполнять самый главный приказ: «Всегда держись в хвост головному истребителю своей тройки». Судорожными движениями я потуже затянул ремешки своей кислородной маски (запаса кислорода хватало только на 2 часа, поэтому мы пользовались маской лишь в бою на высотах более 10000 футов) и толкнул сектор газа вперед до упора. Мотор в ответ обиженно взревел, и истребитель буквально прыгнул вперед. В воздухе вокруг меня замелькали какие-то предметы, это остальные японские пилоты рванули ручки сброса подвесных баков. А я совершенно забыл избавиться от этого огнеопасного предмета, висящего под моим фюзеляжем. Моя рука тряслась, и я промахивался мимо ручки сброса бака. Я был самым последним, кто от него избавился.

 

Я совершенно растерялся. Все, что я делал, я делал неправильно. Я забыл все основные правила воздушного боя. Я не видел ни одного вражеского самолета и не мог сказать: стреляют по мне или нет. Все, что я видел – это хвост своего ведущего. В отчаянии я вцепился в него, и со стороны, наверное, казалось, что наши истребители были связаны невидимым канатом.

 

Наконец я занял позицию, предписанную ведомому – сзади и чуть сбоку от ведущего, и тогда начал постепенно приходить в себя. Я больше не крутился в кабине, как слепой. Сделав глубокий вдох, я осмелился посмотреть влево. И вовремя! Два вертких вражеских истребителя мчались прямо на мой самолет. Это были И-16 русской постройки, которые имели убирающееся шасси. Их мотор был гораздо мощнее мотора «Клода», и потому И-16 были быстроходнее и  маневреннее.

 

И я снова опозорился. Можно сказать, что в эти секунды мне повезло родиться второй раз. Мои руки беспорядочно дергались, я просто не знал, что мне делать. Вместо того чтобы отвернуть в сторону или изменить высоту, я просто продолжал лететь по прямой. По всем законам воздушной войны меня должны были сбить в этот момент. Но совершенно неожиданно оба русских истребителя отвернули в сторону как раз в тот момент, когда я должен был оказаться у них на прицелах. Я просто не мог поверить в свое чудесное спасение!

 

Но ответ оказался предельно простым. Предполагая, что я потеряю голову в своем первом бою – как и произошло! – командир звена приказал одному из опытных пилотов прикрывать меня сзади. Именно он заставил вражеские самолеты отвернуть, так как бросил свой истребитель в крутой вираж и устремился на них.

 

А вот я все еще не мог сделать ничего разумного. Я выскочил из смертельной ловушки и теперь летел неведомо куда, ничего не видя и не замечая. Я даже не понял, что в результате своих хаотичных маневров оказался в 450 ярдах позади одного из русских самолетов. Я просто сидел в кабине и пытался успокоить сам себя, чтобы сделать хоть что-либо вообще. Наконец я вышел из столбняка и посмотрел вперед.

 

Русский истребитель маячил у меня на прицеле, и тогда я нажал гашетку. Ничего не произошло. Я дергал гашетку и стучал по ней, проклиная заклиненные пулеметы. Лишь потом я заметил, что вступил в бой с вражескими самолетами, так и не сняв пулеметы с предохранителя.

 

Унтер-офицер, летевший слева от меня, потерял терпение, глядя, как я мечусь по кабине. Он бросил свой самолет вперед и дал очередь по удирающему врагу. Пули пролетели мимо вражеского истребителя, который резко отвернул вправо и проскочил всего в 200 ярдах от меня. Но теперь я был готов и тоже нажал на спуск. Пулеметы выплюнули порцию свинца, но тоже мимо. Я упустил еще одну блестящую возможность.

 

Но теперь я поклялся сбить русский истребитель, даже если для этого придется протаранить его. Я дал полный газ и начал сближаться с ним. Вражеский пилот бросал свою машину из стороны в сторону, выполнял змейки, и каждый раз удачно уклонялся от моих очередей. Его резкие повороты и попытки поймать меня на прицел были неожиданно неуклюжими. Его собственные очереди безвредно вспарывали воздух далеко от меня. На самом деле у вражеского пилота не было ни одного шанса. Я не подозревал об этом, но несколько «Клодов», которые кружили над нами, были готовы в любой момент спикировать на русский истребитель, если вдруг я окажусь в опасной ситуации.

 

Противник это понимал, а потому сосредоточил все усилия на попытках спастись самому, а не на том, чтобы сбить меня. И свою задачу он выполнил. Я сделал крутой вираж, увидел И-16 всего в 150 ярдах перед собой и всадил очередь ему прямо в мотор. В следующий момент из вражеского истребителя повалил жирный черный дым, и он посыпался вниз. Лишь когда И-16 взорвался, упав на землю, я сообразил, что истратил все боеприпасы, что делать было настрого запрещено. Каждый летчик-истребитель должен сохранить сколько-то патронов на обратный путь, если вдруг он столкнется с вражескими истребителями.

 

Я начал судорожно оглядываться, пытаясь увидеть своих товарищей, и мое сердце замерло, когда я обнаружил, что остался совершенно один. Я оторвался от группы. Моя победа оказалась сущей пародией, так как мои товарищи подали мне ее на блюдечке с голубой каемочкой, а я потерял их, гоняясь за русским истребителем. Я сгорал от унижения, вспомнив свои глупые действия, и чуть с трудом сдержал слезы. Наконец я пришел в себя и осмотрелся еще раз. Лишь теперь я заметил 14 истребителей «Клод», летевших в сомкнутом строю. Они терпеливо ожидали, пока я присоединюсь к ним. Я думаю, что еще через 5 минут я просто расплакался бы от стыда.

 

Когда мы приземлились в Цзюцзяне, я вылез из кабины совершенно измученный. Мой командир звена прибежал к моему самолету, пылая от ярости. Он орал: «Сакаи! Из всех …! Ты поганый козел, Сакаи! Просто чудо, что ты все еще жив! За всю свою жизнь я не видел более идиотского пилотирования! Ты…» Он задохнулся от злости и замолчал. Я уставился в землю, даже не пытаясь возражать. Я сильно опасался, что он потеряет остатки самообладания и набросится на меня с кулаками. Однако он как-то сумел сдержаться.

 

Командир сделал самое худшее, что мог придумать. Он просто повернулся ко мне спиной и ушел.

 

 

Глава 5

 

Мне и сегодня неизвестно, кем был по национальности вражеский пилот, управлявший китайским истребителем русской постройки. Были все основания предполагать, что русские «добровольцы» перегоняли советские самолеты через границу, но мы ни разу не нашли в обломках сбитого самолета тело русского пилота.

 

Наш флот имел достоверные доказательства того, что в китайских ВВС воевали летчики «Иностранного легиона». Это были люди самых разных национальностей, которые летали на разнотипных истребителях, так как мы сталкивались не только с русскими самолетами, но и американскими, английскими, немецкими и другими. Впрочем, изредка на этих самолетах летали китайские националисты.

 

Мы точно узнали, что на одном истребителе американской постройки летал американский же пилот, когда этот самолет разбился недалеко от Шанхая. Наши солдаты сразу прибыли на место катастрофы и вернулись с телом пилота. По обнаруженным документам установили, что пилот был американцем.

 

Моя победа над советским истребителем помогла стереть воспоминания о моих плохих действиях. На следующий день я сразу нарисовал синюю звездочку на фюзеляже своего истребителя «Клод», теперь на борту истребителя красовались 6 звезд. Японские пилоты, особенно унтер-офицеры, не летали постоянно на одном и том же самолете. На базе имелось более чем достаточно самолетов, и мы брали любую машину, только чтобы вылететь в назначенное время. Не раз и не два это помогало неопытному пилоту. Вражеский летчик, заметив на фюзеляже десяток или более звезд, предпочитал не вступать в схватку с «грозным асом».

 

Конфликт в Китае был неправильной войной. В наших вооруженных силах его даже не называли «войной», все говорили о Китайско-японском инциденте. Я полагаю, точно такая же ситуация сложилась в Америке, когда США бросили крупные силы в Корею. Американский конгресс не объявлял войну официально, и это считалось «полицейской акцией». Задолго до этого наше правительство действовало точно таким же образом. Мы не стали объявлять войну, поэтому все ограничилось «инцидентом».

 

Как только стало выгодно, мы создали марионеточное правительство во главе с генералом Ван Цзин-Веем, видным китайским лидером, который открыто порвал с Гоминьданом генералиссимуса Чан Кай-Ши. Однако самым удивительным аспектом этого конфликта была жестокая борьба, развернувшаяся между Гоминьданом и Коммунистической партией. При каждом удобном случае коммунисты нападали на войска националистов, которые отступали под ударами нашей армии.

 

Для борьбы с японцами на суше Китай располагал огромными армиями из миллионов солдат, которые во много раз превосходили наши войска. Однако колоссальное численное превосходство редко приносило пользу китайцам, так как их войска были слабо подготовлены и плохо вооружены. Раз за разом дикие орды противника нападали на наши отлично снаряженные войска и тут же откатывались, понеся чудовищные потери. Даже материальная помощь союзников, которые доставляли вооружение через Бирму, Монголию и Синьцзян, не помогала ликвидировать качественное неравенство. Разумеется, эти поставки поддерживали врага. Именно они позволили Чану в относительном порядке отступить к Чунцину, но ни разу даже иностранное вооружение и техника не помогли китайцам начать серьезное наступление против нас. Это была односторонняя война до самой капитуляции Японии перед союзниками в августе 1945 года.

 

Однако все это не означает, что Япония покорила, или хотя бы пыталась покорить многочисленное население Китая, либо оккупировать его обширную территорию. Это было просто физически невозможно. Вместо этого наши войска занимали ключевые города в стратегически важных районах, перерезали вражеские коммуникации, а потом накладывали контрибуцию на миллионы китайских крестьян, оказавшихся во власти японских оккупационных сил.

 

За пределами этих огражденных стенами крупных городов жуткая смерть ожидала любого японца. Передвигаться по стране могли только крупные войсковые соединения. Партизаны Чана, так же, как и китайские коммунисты, устраивали засады буквально повсюду и стремились уничтожать тех солдат, которые попадали к ним в руки. Наши офицеры также прекрасно понимали, что китайские чиновники в оккупированных городах, несмотря на всю лесть и демонстрируемое желание сотрудничать, на самом деле поддерживают постоянную связь с бандами партизан, кочующими по сельской местности и горам. Во многих случаях такие контакты осуществлялись с прямого согласия японского командования!

 

Это действительно была странная война.

 

Много раз я вылетал для поддержки наших пехотных частей и с удивлением разглядывал картину, разворачивающуюся внизу. Я видел китайских фермеров, которые трудятся на своих полях, не обращая внимания на яростные рукопашные схватки или ожесточенные перестрелки между японскими и китайскими солдатами, происходящими совсем неподалеку. Несколько раз я летал над улицами городов, осажденных нашими войсками и подвергающихся сильнейшему артиллерийскому обстрелу. На этих улицах лавки продолжали торговать «как обычно», хотя по мостовой рекой текла кровь китайских солдат, удерживающих город.

 

Впрочем, для японских авиационных частей война в Китае была не слишком трудной. Война в воздухе складывалась в нашу пользу. Через 16 месяцев после моего прибытия в Цзюцзян наши войска далеко продвинулись вглубь вражеской территории, и мы получили в свое распоряжение относительно неплохие сооружения аэродрома Ханькоу. Вся наша часть перебазировалась туда.

 

К этому времени японские газеты в цветах и красках описали мою первую победу над вражеским истребителем. Пришло письмо от моей матери, пронизанное гордостью за меня. Ее слова бальзамом пролились мне на душу. Не меньший интерес представляло письмо Хацуо Хирокава, дочери моего дяди, которой исполнилось уже 16 лет. «Недавно моего папу назначили почтмейстером в Токусиму на острове Сикоку. Теперь я учусь в Высшей женской школе Токусимы. Как ты легко можешь представить, она сильно отличается от токийской. Твое письмо потрясло меня. Оно доставило большую радость всем моим одноклассницам. Каждый день мы открываем газеты в надежде найти новое сообщение о тебе. Мы хотим быть уверенными, что не пропустили ни одного известия о наших воздушных победах в Китае.

 

Я хотела бы, Сабуро, познакомить тебя со своей лучшей подругой здесь, в Токусиме. Это Микико Ниори. Микико самая красивая девушка в нашем классе и самая умная. Ее отец – профессор в колледже в Кобе. Из всех одноклассниц, которым я показывала твое письмо, на нее оно произвело самое большое впечатление, и она просила меня познакомить вас».

 

В письмо была вложена фотография Хацуо и Микико, стоящих рядом, а также письмо девушки, которую я ни разу не видел. Она действительно была такой хорошенькой, как говорила Хацуо. Мне было интересно читать ее красочное описание города и рассказ о ее семье.

 

Письма из дома очень меня обрадовали, и теперь я даже начал напевать во время работы. Я помню этот день совершенно отчетливо. 3 октября 1939 года. Я только что кончил читать почту и теперь чистил пулеметы на своем самолете. На аэродроме царили мир и покой. О чем беспокоиться? Мы громили китайцев и иностранных пилотов каждый раз, когда встречали их в воздухе.

 

Внезапно тишину нарушили громкие вопли с вышки управления полетами. И совершенно внезапно, без всякого предупреждения, воздух потряс ужасный грохот. Земля начал подпрыгивать и трястись, ударная волна больно ударила по ушам. Кто-то взвизгнул, хотя это уже и не требовалось: «Воздушный налет!» А затем завыли сирены, хотя это предупреждение явно запоздало.

 

Времени размышлять у нас уже не было, следовало попытаться добежать до убежища. Грохот взрывающихся бомб слился в один сплошной гул. Над аэродромом поднялось облако дыма, я слышал свист разлетающихся в разные стороны осколков. Несколько других пилотов вместе со мной помчались из мастерской к убежищу. Я низко пригибался, чтобы не попасть под летящие осколки, и шлепнулся на землю между двумя большими водяными цистернами. И очень вовремя. Вскоре хранилище пулеметных лент со страшным грохотом взлетело на воздух в облаке дыма и огня. Затем серия бомб легла поперек аэродрома. Взрывы больно ударили по ушам и засыпали нас землей.

 

Если бы я упал на землю хотя бы на секунду позже, это наверняка стало бы концом. Когда бомбы кончили рваться, я поднял голову и посмотрел, что же происходит. Сквозь непрерывный грохот разрывов по всему аэродрому слышались отчаянные крики и стоны. Люди, лежавшие вокруг меня, получили ранения. Я пополз было к ближайшему пилоту, но тут внезапно тело резанула сильная боль. Я торопливо ощупал себя и понял, что брюки пропитались кровью. Хотя боль была ужасной, раны, к счастью, оказались неглубокими.

 

А затем я совершенно потерял голову. Я вскочил на ноги и снова побежал. На этот раз я помчался к взлетной полосе, то и дело опасливо поглядывая в небо. Над головой я заметил 12 бомбардировщиков в четком строю, которые описывали широкий круг на высоте по крайней мере 20000 футов. Это были русские двухмоторные бомбардировщики СБ, основные бомбардировщики китайских ВВС. Было бы бессмысленно отрицать смертоносную эффективность их внезапной атаки. Нас застигли врасплох. Ни один человек ни о чем не подозревал, пока бомбы со свистом не полетели вниз. Когда я осмотрел аэродром, то испытал сильное потрясение.

 

Большинство из 200 армейских и флотских бомбардировщиков, выстроенных крыло к крылу на длинных рулежных дорожках, теперь пылало. Высокие столбы пламени поднимались, когда взрывались топливные баки, в воздух летели огромные клубы дыма. Те самолеты, которые еще не горели, были изрешечены множеством осколков, из пробитых баков струями хлестал бензин. Огонь перекидывался с самолета на самолет, с жадностью пожирая бензин. И вот бомбардировщики и истребители, один за другим, охватывало пламя. Бомбардировщики взрывались, словно петарды, истребители горели, как коробки спичек.

 

Я побежал вокруг горящих самолетов, словно спятил, отчаянно пытаясь найти хоть один целый истребитель. Каким-то чудом несколько «Клодов», стоявших отдельно, избежали уничтожения. Я прыгнул в кабину самолета, запустил двигатель и, не дожидаясь, пока он прогреется, повел истребитель по дорожке.

 

Бомбардировщики постепенно набирали высоту, но мой более скоростной истребитель понемногу догонял их. Я двинул сектор газа вперед до упора, выжимая каждую каплю скорости из обиженно ревущего «Мицубиси». Через 20 минут после взлета я почти поравнялся с вражескими самолетами, поднявшись на такую высоту, что уже мог открыть огонь по их незащищенным животам.

 

Меня совсем не волновало то, что я пилотировал единственный истребитель, находящийся в воздухе. Мне было ясно, что слабо вооруженный «Клод» не может представлять серьезную угрозу для 12 бомбардировщиков. Внизу подо мной находился город Ичан, который все еще удерживали китайские войска. Если меня собьют здесь, и если я спасусь из падающего самолета, меня ждет верная и страшная смерть от рук солдат Чана. Но я, не колеблясь, пошел в атаку. Именно потому, что я был воспитан в самурайских традициях, лишь одна мысль владела мной – нанести противнику как можно более тяжелые потери.

 

Я догонял их сзади и пока был чуть ниже замыкающего бомбардировщика. Противник меня заметил, о чем сообщили замигавшие огоньки пулеметных выстрелов. Но вражеский стрелок не сумел попасть в «Клод», и я сблизился, насколько это было возможно, после чего открыл огонь по левому мотору самолета. Когда я проскочил мимо и оказался выше бомбардировщика, то заметил дым, который повалил из обстрелянного мной мотора. Бомбардировщик покинул строй и начал терять высоту. Я развернулся и спикировал на него, чтобы добить его. Но я так и не успел это сделать. Уже когда я толкнул ручку вперед, то вспомнил, что нахожусь по крайней мере в 150 милях западнее Ханькоу. Дополнительная погоня за бомбардировщиком означала, что мне просто не хватит топлива, чтобы вернуться на базу. Мне придется садиться на вражеской территории.

 

Если ты рискуешь жизнью в бою – это одно, если ты просто так ставишь под удар и себя, и самолет – это совсем другое. Продолжать атаку было бы самоубийством, пока не было необходимости применять крайние меры. Я повернул домой. Дотянул русский бомбардировщик до своего аэродрома или нет, я, конечно же, не знаю. Но самое худшее, что грозило его экипажу – вынужденная посадка среди своих.

 

Вернувшись в Ханькоу, я понял, что 12 бомбардировщиков нанесли базе просто чудовищный ущерб. Почти все наши самолеты либо сгорели, либо были разбиты. Командир базы потерял левую руку, несколько его офицеров, многие летчики, техники и механики либо погибли, либо получили ранения.

 

Я забыл о своих собственных ранах. Горячка погони и лихорадка боя заставили временно забыть о боли. Но я сделал всего пару шагов от самолета и повалился на землю.

 

Раны заживали медленно. Через неделю, когда я все еще валялся в госпитале, я получил письмо от Хацуо, с известием не менее ужасным, чем разгром аэродрома противником.

 

«Мне очень-очень тяжело писать это письмо. Но у меня для тебя ужасная новость. Моя дорогая подруга Микико погибла в дорожной аварии 3 октября. Я просто плачу, когда пишу это. Я потрясена до глубины души. Я почти рассердилась на бога. Почему, почему такая чудесная девушка, как Микико, должна умереть в 16 лет, причем без малейшей вины со своей стороны. Я ненавижу сама себя за то, что должна сообщить об этом тебе, летчику истребителю, который сейчас сражается. Но кто еще сделает это…»

 

В письме Хацуо лежал заклеенный конверт от матери Микико. Она писала:

 

«Несчастная Микико вместе с Хацуо-сан рассказывала нам о вас каждый день. Она с тревогой ждала вашего ответа на письмо, которое она отправила через Хацуо-сан. Но ваше чудесное письмо пришло только в день похорон Микико. О, как бы она была счастлива, если бы сумела прочитать его до своей смерти. Она была чудесной дочерью, доброй, красивой, настоящим ангелом!

 

Может быть, именно поэтому всемогущий бог забрал ее так рано. Я не знаю. Я плачу целыми днями. Я знаю, вам будет приятно узнать, что ваше письмо помещено в ее урну и отправилось вместе с ней на небеса. Пожалуйста, примите глубочайшую благодарность мою и моего мужа за то, что вы написали ей. Мы будем молиться, чтобы дух Микико защитил вас в небесах от вражеских пуль».

 

Я не знал, что думать. Я был просто оглушен и потерял способность рассуждать. Через несколько часов, лежа на своей кровати и глядя в потолок, я начал сочинять длинное письмо матери Микико, пытаясь выразить свое сочувствие ее страшной потере. В это письмо я вложил небольшую сумму денег, чтобы семья возложила дары на могилу девушки, как это положено по древним обычаям.

 

В течение нескольких дней я страстно желал попасть домой, чтобы увидеться с семьей, поговорить с матерью, братьями и сестрами.

 

Мне не пришлось слишком долго ждать возвращения в Японию. Через 2 дня я получил приказ в порядке ротации отправиться в авиаполк «Омура». Эта авиабаза находилась совсем рядом с моей деревней. Мой отъезд вряд ли можно назвать торжественным. Командир летного состава с каменным лицом предупредил меня: «По соображениям военной тайны вы не должны никому в Японии рассказывать о катастрофе. Понятно?»

 

Я ответил: «Так точно. По соображениям военной тайны я не должен никому в Японии рассказывать о катастрофе». Затем я козырнул и отправился на аэродром, чтобы занять место в транспортном самолете, который должен был доставить меня домой.

 

 

Глава 6

 

Я вернулся на базу Омура в мрачном расположении духа. Сокрушительная атака нашего аэродрома, во время которой погибли много моих близких друзей, смерть Микико, мои собственные раны привели меня в подавленное состояние. Более того, хотя авиабаза была недалеко от моего дома, я не получил разрешения навестить семью, пока мои раны не заживут окончательно.

 

Я с опасением ждал первой встречи с командиром летного состава Омуры. Когда я прибыл сюда в прошлом году, его презрение и недружелюбие по отношению к курсантам проявлялись совершенно открыто. Но когда я вытянулся по стойке смирно перед его столом, к моему огромному удивлению, капитан 2 ранга широко улыбнулся. Несколько секунд он смотрел на меня, разглядывая мой мундир, мое лицо, мои глаза, которые смотрели строго по уставу прямо вперед. Однако он просто сиял! Я не знал этого, но новость о моей атаке в одиночку 12 русских бомбардировщиков, хотя она и не закончилась успехом, уже стала известна в Японии. Я больше не был для капитана 2 ранга ничтожным курсантом, на которого следует орать. Он сообщил мне, что я могу остаться в Омуре, чтобы спокойно отдохнуть. Какое-то время меня даже не будут привлекать к несению службы. Такой поворот событий просто ошарашил меня. Нигде и никогда с рядовым составом еще так не обращались.

 

Уже в столовой я сообразил, что мои полеты в Китае, сбитый самолет и атака русских бомбардировщиков превратили меня в маленького героя для курсантов, обучавшихся на этой базе. Было странно и приятно видеть, как люди собираются вокруг меня, чтобы послушать рассказы о воздушной войне на Азиатском материке.

 

В течение недели я отдыхал и отсыпался, что мне было очень нужно, а также следил за учебными полетами курсантов. Затем я получил письмо от девушки, имя которой мне было незнакомо. Фудзико Ниори писала мне:

 

«Я сестра Микико, и я хочу воспользоваться случаем от всего сердца поблагодарить вас за ваше письмо моей матери и также за ваши теплые слова и отношение к моей младшей сестре. Ваше письмо стало для нашей семьи лучом солнца в пучине, куда мы погрузились после смерти Микико. Я не стыжусь признаться, что все мы плакали, когда Микико ушла от нас туда, где она будет более счастливой.

 

Я должна признаться, что до того, как прочитала ваше письмо, была уверена, что все летчики-истребители интересуются только войной, что все они грубые, бесчувственные люди. Ваше письмо полностью изменило мое мнение. Если вы позволите, я искренне хотела бы стать вашим другом, особенно в память о моей сестре. Я буду совершенно счастлива, если вы сочтете возможным ответить на это письмо».

 

В конверт был вложен портрет Фудзико. Надо сказать, что эта 18-летняя девушка была еще симпатичнее, чем ее сестра.

 

Я сразу же написал ответ, рассказав, что получил в Китае небольшое ранение и сейчас вернулся в Японию для окончательного лечения. Я написал, что доктора пообещали мне, что вскоре я снова начну летать, и что я надеюсь увидеться с ней в ближайшем будущем.

 

Буквально через пару дней от нее пришло новое письмо. Фудзико подробно описала жизнь в городе Токусима на острове Сикоку, все события, происходящие там. В следующие несколько месяцев у меня почти не было дел на авиабазе Омура, и я много времени проводил за письмами к Фудзико. Я много писал сам и по несколько раз перечитывал ее послания. Ее письма были написаны очень изящным слогом, и я гадал: сама ли девушка писала все это, или письма редактировала ее мать, что было довольно обычным делом.

 

В ноябре 1939 года я получил первое суточное увольнение за целый год, чтобы я мог посетить свою семью и повидать мать. Мои раны окончательно затянулись, и я был рад поехать домой. Путешествие на поезде занимало не более часа. Я знал, что дома уже созрел рис и началась жатва. К наступлению зимы поля должны быть убраны, но меня это уже не касалось. После того как я убрался из Китая, моя родная провинция казалась мне настоящим садом по сравнению с тамошней разрухой. И я любовался окрестностями во время поездки по железной дороге. Я смотрел на прекрасные горы Кюсю, поднимающиеся в небо, густые зеленые леса, искрящиеся на солнце реки.

 

Я не мог поверить своим глазам, когда шел по дороге к моему старому, маленькому домику. Во дворе собралась большая толпа, которая смотрела на дорогу. Как только люди заметили меня, они разразились приветственными криками. Я с удивлением увидел, что мою мать сопровождает не более не менее как сам староста деревни! Но не только этот почтенный господин вышел встречать меня. Почти все деревенские официальные лица толпились рядом, радостно размахивая руками.

 

Староста деревни громким голосом провозгласил: «Добро пожаловать домой, Сабуро, герой нашей скромной деревни!» Я был просто ошарашен. Я даже не мечтал ни о чем подобном! Я смутился и попытался объяснить старосте, что никакой я не герой, что я всего лишь унтер-офицер, который сумел сбить русский истребитель.

 

Он перебил меня: «Нет-нет, хватит скромничать. Это очень хорошее качество, но мы все прекрасно знаем, что тебя наградили серебряными императорскими часами за успехи в морской летной школе, и что тебя считают одним из самых многообещающих летчиков страны!»

 

Я не мог вымолвить ни слова. Передо мной промелькнули события пятилетней давности, когда я уходил по этой же дороге, позор семьи и всей деревни, когда друзья детства поспешно отводили глаза, стыдясь меня. Разве подозревали все эти люди, как я беспорядочно метался в своей кабине в первом бою! Или как мой командир заходился от ярости, распекая глупца. А теперь… Все в прошлом! Это было поразительно.

 

Затем на маленьком дворике началось празднование. Были горы еды и множество бутылок рисовой водки сакэ. Я все еще не мог прийти в себя после оказанного мне торжественного приема, но моя мать отвела меня в сторону и прошептала: «Они были так добры к нам. Всю эту еду они собрали, чтобы отпраздновать твое возвращение! Не хмурься и не сердись. Будь вежливым, как ты это умеешь».

 

Присутствующие желали услышать обо всем, что происходило в Китае. Они постоянно требовали, чтобы я в мельчайших деталях рассказал о своем бое с русским истребителем и о том, как я атаковал строй русских бомбардировщиков. Было странно слышать, как эти старики, пользовавшиеся огромным уважением в нашей деревне, восхищались тем, что я сделал. Но самым чудесным были сияющие глаза моей матери, которые лучились гордостью за своего сына. Остальная моя родня, три брата и сестры, надели свои самые лучшие одежды. Они сидели, счастливые и улыбающиеся, и просто любовались происходящим. У меня осталось совсем немного времени, чтобы переговорить с матерью. Праздник затянулся почти на всю ночь.

 

Когда гости разошлись, я понял, что наша семья осталась такой же бедной, как была, когда я поступил на службу во флот. Мать постаралась развеять мои страхи, заверив, что теперь вся деревня помогает ей в работе, а наши соседи просто не могут быть добрее.

 

Во время службы в Китае большую часть своего жалования я отсылал домой семье. В Китае тратить деньги было просто негде. Я никогда не пил и мало интересовался девушками. Но существовали неписанные правила поведения пилотов, и я не хотел выделяться среди остальных.

 

Моя мать продолжила: «Сабуро, мы очень благодарны за то, что ты продолжаешь помогать нам, присылая домой свое жалование. Но я хотела, чтобы ты прекратил это. Ты присылаешь деньги, которые могут понадобиться тебе самому. Сейчас самое время подумать о самом себе. Ты должен начать откладывать деньги на свадьбу».

 

Я горячо запротестовал. Я сумел собрать довольно значительную сумму, но в обозримом будущем пока не собирался жениться. Внезапно я вспомнил Фудзико, от которой почти ежедневно получал письма. До меня вдруг дошло, что если бы я остался в деревне, а не поступил на флот и стал морским летчиком, то ее семья не позволила бы ей даже разговаривать со мной.

 

После возвращения в Омуру командир летного состава базы вернул меня в воздух. Я начал серию тренировочных полетов, чтобы восстановить навыки управления истребителем. В середине января 1940 года я нашел свое имя на доске объявлений в приказе, который сообщал, что я вместе с несколькими другими пилотами должен буду 11 февраля участвовать в показательном полете над большим промышленным городом Осака по случаю празднования Дня основания нации.

 

Я спешно написал письмо Фудзико, рассказав ей об этом. В своем ответном письме она спросила, где я остановлюсь в Осаке, так как «мои родителя и я сама хотим встретиться в этот день с тобой». Визит ее семьи! Это была высокая честь, так как им пришлось бы провести в дороге целый день, чтобы из Токусимы добраться в Осаку через Внутреннее море.

 

Показательный полет прошел отлично. С воздуха Япония выглядела прекрасной, чистые и аккуратные рисовые и ячменные поля, ухоженные садики и парки. Я видел ребят, которых во дворах школ построили буквами слова «Банзай», когда наши самолеты пролетали над ними. Во второй половине дня все закончилось, и мы отправились в свои номера в гостинице в Осаке.

 

Едва я успел побриться и надеть свежий китель, как примчался один из унтер-офицеров и завистливо сообщил: «Пилот Сакаи! Выходите! Ваша невеста желает вас видеть!» Все расхохотались и начали шутить, а я покраснел и пулей выскочил из номера.

 

И тут я увидел Фудзико. Я замер на лестнице и просто смотрел на нее, затаив дыхание. Она была одета в красивое кимоно и ждала меня вместе с родителями в холле. Я едва мог говорить, и мне стоило больших усилий оторвать взор от девушки. Я даже начал заикаться.

 

Этим вечером семья Ниори повела меня, как гостя, в один из самых шикарных ресторанов Осаки. Раньше я в подобных местах не бывал!

 

Родителям Фудзико я понравился, они искренне ухаживали за мной. Но я не мог отделаться от немного неловкого чувства. Всем было ясно – им самим, Фудзико и мне, что меня рассматривают и изучают в качестве потенциального жениха. Еще больше беспокоило меня то, что семья Ниори была одной из самых известных в Японии. Они происходили из очень знатного самурайского рода, а отец Фудзико добился успеха, став профессором колледжа. Во время ужина я отказался от чашки сакэ, которую налил мне господин Ниори. Он улыбнулся и убеждал меня выпить до тех пор, пока я не сказал, что не пью вообще, потому что летчик-истребитель. Было заметно, что мой ответ понравился всем им.

 

Ночь пролетела слишком быстро, а утром мы попрощались и, как выяснилось, очень надолго. И хотя об этом никто не сказал, было понятно, что меня согласны принять в качестве будущего мужа.

 

Вернувшись в Омуру, я возобновил упорные тренировки. Закончилась весна, пролетело лето, а я все торчал в Омуре, проклиная судьбу, которая держала меня в учебной части. Единственное, что утешало меня – частые письма от Фудзико. Они заставляли меня мечтать и надеяться.

 

Но вскоре мое настроение снова испортилось. Я получил письмо от товарища, который продолжал воевать в Китае. Он сообщил, что личный счет каждого из пилотов продолжает расти. Почти все они уже стали асами. Противник был настолько запуган, что безоговорочно отдал нам полное господство в воздухе. Но наконец пришла и хорошая новость – меня переводили на авиабазу Гаосюнь, расположенную на Формозе. Прошел уже целый год, как я вернулся из Китая, и я снова рвался в бой. К этому времени Гаосюнь стал крупной японской авиабазой, и перевод туда предвещал скорый переход во фронтовую эскадрилью.

 

Однако перед тем как улететь, я купил кое-что, о чем давно мечтал. Это была фотокамера «Лейка» с превосходным объективом, которая считалась лучшим фотоаппаратом в мире. Такую фотокамеру многие вряд ли сочли бы самой необходимой вещью, тем более, что ее цена равнялась моему трехмесячному окладу. Я потратил почти все свои сбережения, но все-таки был доволен. «Лейка» была прекрасным фотоаппаратом, настоящим бриллиантом. Я видел для нее особое применение. Наши истребители не имели фотопулеметов, к которым привыкли американские пилоты. А «Лейка» прекрасно подходила для съемок из кабины истребителя.

 

В Гаосюне меня ждал приятный сюрприз. На аэродроме я увидел непривычные новые истребители, отличавшиеся от знакомого «Клода», как небо от земли. Это были современные истребители Мицубиси «Зеро». «Зеро» взволновал меня, как ничто ранее. Даже на земле самолет казался прекрасным, он имел изящные обтекаемые очертания. Наконец мы получили закрытый кокпит, мощный мотор, убирающееся шасси. Вместо 2 легких пулеметов новый истребитель нес две 20-мм пушки и два пулемета.

 

«Зеро» почти вдвое превосходил по скорости и дальности полета «Клод». Самолет был очень чувствительным, он реагировал на каждое прикосновение к ручке управления. После получения этих новых чудесных самолетов мы не могли дождаться встречи с противником.

 

Первое испытание новый истребитель прошел во время оккупации Французского Индокитая, когда он прикрывал нашу армию, занимающую ключевые города. Это означало беспосадочный перелет из Гаосюня на остров Хайнань. Для истребителя такое расстояние было просто немыслимо еще и потому, что практически весь полет проходил над океаном. Но мы выполнили его без всяких проблем. Это было просто удивительно, так как все привыкли к несчастным коротконогим «Клодам».

 

Сопротивления в воздухе не было. Мы просто патрулировали в воздухе над нашими войсками, движущимися по дорогам Индокитая. Исключая мелкие стычки на границах, которые, скорее всего, были просто недоразумением, наши войска двигались без всяких помех. Разумеется, «мирная» оккупация была результатом договоренности с местными французскими властями и потому не переросла в открытую войну.

 

Боевые испытания «Зеро» были отсрочены. В мае 1941 года в порядке ротации мы вернулись в Ханькоу и лишь тогда испытали их. Вернувшись в Китай, мы обнаружили, что вражеские пилоты растеряли весь свой боевой дух. Они больше не проявляли агрессивности и настойчивости в атаках, как те 3 русских истребителя, которые атаковали 15 «Клодов» в моем первом бою. Теперь вражеские пилоты старались при первой возможности удрать и принимали бой лишь в том случае, если им удавалась внезапная атака со стороны солнца. Их трусость вынуждала нас залетать все глубже на вражескую территорию, чтобы навязать им бой.

 

11 августа 1941 года я участвовал в одной такой операции. Это был 800-мильный беспосадочный перелет из Ичана в Ченду. Места были мне знакомы. Именно над Ичаном, который тогда был в руках китайцев, я атаковал 12 русских бомбардировщиков.

 

Во время нашего вылета мы сопровождали 7 двухмоторных бомбардировщиков Мицубиси «Тип 1», которые в годы Второй Мировой войны стали известны как «Бетти». Вскоре после полуночи бомбардировщики вылетели из Ханькоу, а мы встретили их над Ичаном. Ночь была темной, и нашим единственным ориентиром оставалась поблескивающая река Янцзы, которая извивалась внизу в непроглядной черноте. Мы прилетели к аэродрому Пинсянь перед рассветом и начали кружить над ним, дожидаясь восхода. Наконец небо посветлело. Вражеские истребители так и не появились. Мы проследили, как командир группы покачал крыльями своего «Зеро» и начал пикировать. Это был сигнал к атаке.

 

Один за другим мы бросались с высоты на аэродром, где я заметил русские истребители, которые уже начали выруливать на взлет. Механики метались по всему летному полю, пытаясь укрыться в окопах.

 

Я вышел из пике на малой высоте, пристроившись за одним И-16, который уже начал разбегаться по полю. Это была прекрасная цель, и короткая пушечная очередь заставила самолет взорваться. Я промчался над всем аэродромом и пошел вверх, отворачивая вправо, чтобы повторить заход. Пулеметные трассы и разрывы снарядов мелькали со всех сторон, но неожиданно высокая скорость «Зеро» сбивала прицел вражеским зенитчикам.

 

Остальные «Зеро» пикировали поочередно и обстреливали взлетные полосы. Несколько русских истребителей загорелись или разбились. Я опять вышел из пике и поймал на прицел следующий самолет. Снова короткая пушечная очередь, и на земле мелькнул клубок пламени.

 

Больше не осталось ни одной цели, которую стоило обстреливать. Наша атака покончила со всеми самолетами на аэродроме, ни один русский истребитель не успел взлететь. Они все горели и взрывались. Поднявшись на высоту 700 футов, мы заметили, что ангары и склады пылают ничуть не менее ярко после атаки бомбардировщиков. Это была прекрасная работа. Мы были несколько разочарованы отсутствием сопротивления в воздухе и продолжали кружить на месте, надеясь, что поднимающиеся столбы дыма привлекут вражеские истребители.

 

Неожиданно 3 «Зеро» вышли из строя и помчались вниз. Далеко внизу я различил ярко окрашенный биплан, который буквально прижимался к земле. Наши 3 истребителя, подобно молниям, обрушились на него, осыпая пулями и снарядами, но безуспешно. Умелый вражеский пилот бросал свою машину вправо и влево, используя всю маневренность своего тихоходного самолетика, чтобы уклоняться от очередей. Наши истребители взмыли вверх, оставив биплан в покое.

 

Теперь настал мой черед. Я поймал биплан на перекрестие прицела и нажал гашетку. Однако он и теперь увернулся, так круто повернув влево, что даже маневренный «Зеро» не сумел повторить этот маневр. Еще один «Зеро» попытался атаковать его, и так же безуспешно. 5 наших самолетов метались взад и вперед, стараясь поймать на прицел верткого противника. Этот пилот был непревзойденным мастером. Его биплан казался призраком, он закладывал виражи, делал петли, змейки, перевороты. Он выписывал такие фигуры, которые казались просто невозможными. И мы никак не могли перехватить его очередью.

 

Но внезапно мы оказались рядом с небольшим холмом к западу от Ченду. Пилоту биплана пришлось переваливать через этот холм, и его самолет сделал замедленную бочку. Он допустил всего одну ошибку, но эта ошибка оказалась для пилота роковой. Брюхо биплана мелькнуло у меня на прицеле, и снаряды вспороли его точно в районе кокпита. Биплан беспорядочно закувыркался вниз, и еще один «Зеро» всадил уже ненужную очередь в самолет, которым управлял мертвец. Он врезался в холм и взорвался.

 

Это была моя вторая победа, и первая на «Зеро».

 

Этот вылет стал для меня последним на Китайском театре. Вскоре после него нас перебросили в маленький городишко Юнчен, стоящий на Желтой реке. За несколько недель патрулирования мы так и не встретили ни одного вражеского самолета.

 

В начале сентября все морские летчики были собраны в Ханькоу, где совершенно неожиданно перед нами появился вице-адмирал Эйкити Катагири, командующий морской авиацией в Китае. Адмирал сказал нам, что всех нас переводят на Формозу, где нам «предстоит выполнить очень важное задание». Адмирал не стал уточнять, но все мы прекрасно понимали, что вскоре начнется большая война с западными державами. Это было просто неизбежно.

 

В сентябре мы вернулись на остров. В общей сложности 150 летчиков-истребителей и такое же количество экипажей бомбардировщиков были переведены из Гаосюня в Тайнань, где формировалась новая воздушная флотилия «Тайнань».

 

И вскоре на Тихом океане грянул гром.

 

 

Глава 7

 

2 декабря вице-адмирал Фусидзо Цукахара, командующий 11-м Воздушным Флотом, отправил первые разведывательные самолеты к Филиппинам. 4 и 5 декабря были проведены повторные полеты. Самолеты с высоты 20000 футов сфотографировали аэродромы Клак и Иба, другие военные сооружения в районе Манилы. На фотографиях авиабазы Кларк были ясно видны 32 тяжелых бомбардировщика В-17, 3 средних бомбардировщика и 71 малый самолет. По оценкам флота на Лусоне находилось около 300 американских самолетов всех типов. Позднее мы узнали, что эта оценка была завышенной вдвое.

 

Не только наши разведывательные самолеты проявляли активность. Американские летающие лодки PBY «Каталина» неоднократно совершали полеты над Формозой. Обычно они использовали облачные дни и медленно летели на высоте всего 1500 футов, тщательно фотографируя наши аэродромы и укрепления.

 

Американским пилотам можно было только поражаться. На своих неуклюжих, тихоходных самолетах они казались легкой добычей, однако мы не сумели перехватить ни одной PBY. Как только звучал сигнал воздушной тревоги, десятки наших пилотов поднимались в воздух, но «Каталина» тут же ныряла в плотное облако и неизменно благополучно уходила. Снимки, сделанные этими разведчиками с малой высоты, должны были рассказать американцам буквально все, что они хотели знать о нашей авиации.

 

Когда мы прибыли в Тайнань и влились в состав новой воздушной флотилии, для нас начался очередной период интенсивных тренировок. Всем летчикам запретили покидать аэродром. С самого рассвета и до позднего вечера, по 7 дней в неделю, при любой погоде мы проводили тренировочные полеты, чтобы научиться прикрывать бомбардировщики, действовать большими группами, обстреливать наземные цели и так далее.

 

Первоначальным планом атаки Филиппин предполагалось использование 3 легких авианосцев, которые должны были доставить «Зеро» поближе к вражеским островам. Это были «Рюдзё» (11700 тонн), «Дзуйхо» (13950 тонн) и переоборудованное торговое судно «Тайхо» (20000 тонн). Теоретически на этих 3 авианосцах могли базироваться до 90 истребителей, но реально они могли действовать не более чем 50 самолетами. А в ветреные дни и эта цифра сокращалась наполовину. Цукахара решил, что эти корабли будут почти бесполезны для решения наших задач.

 

Однако, если бы «Зеро» смогли долететь с Формозы до Филиппин и вернуться обратно без промежуточных посадок, потребность в авианосцах сразу отпала бы. Помощники адмирала не без оснований сомневались, что одномоторный истребитель сможет совершать боевые вылеты на такие расстояния. Аэродром Кларк находился на расстоянии 450 миль от нашей авиабазы, аэродром Николс, расположенный возле Манилы, от авиабазы Тайнань отделяли даже 500 миль. Поэтому, если учесть запас топлива, необходимый для боя, и совершенно обязательный аварийный резерв, от нас требовалось совершить беспосадочный полет на расстояние от 1000 до 1200 миль! Ни один истребитель ранее не летал на такие расстояния! Поэтому даже наше командование всерьез опасалось, что и «Зеро» не сумеет это сделать. Был только один путь разрешить все сомнения.

 

С этого момента мы днем и ночью старались увеличить дальность полета наших самолетов. Если не говорить о дальности полета, то «Зеро» был спроектирован, чтобы находиться в воздухе от 6 до 7 часов. Мы сумели растянуть это время до 10 и даже 12 часов, причем для полетов крупными группами. Я лично установил рекорд минимального расхода топлива, доведя его до 17 галлонов в час. Средние пилоты сократили расход со стандартных 35 до всего лишь 18 галлонов в час. Следует напомнить, что нормальный запас топлива на «Зеро» составлял 182 галлона.

 

Чтобы сэкономить бензин, мы летели со скоростью 115 узлов на высоте 12000 футов. Если дать мотору полную мощность, то «Зеро» разовьет 275 узлов, а при форсировании мотора он на короткий промежуток времени может развить даже 300 узлов. Во время наших полетов на сверхдальние расстояния пропеллер вращался со скоростью от 1700 до 1850 оборотов в минуту. Поступление воздуха в цилиндры удерживалось на минимально необходимом уровне. Такая комбинация позволяла сократить до минимума мощность мотора и расход топлива, однако мы постоянно балансировали на лезвии бритвы. Мотор мог заглохнуть в любой момент, а самолет – сорваться в штопор.

 

Эти новые методы полета позволили увеличить радиус действия «Зеро» до неслыханной цифры. Наши командиры сообщили эту радостную новость адмиралу Цукахаре, и тот сразу исключил 3 легких авианосца из своих оперативных планов. 2 из них вернулись в Японию, а один был переброшен для поддержки наших операций на Палау. В результате 11-й Воздушный Флот остался совсем без кораблей.

 

Нас очень интересовало, какое сопротивление смогут оказать американцы. Мы плохо знали типы их самолетов и еще хуже – возможности американских пилотов. Единственное, в чем мы были уверены: нам предстоит встреча с гораздо более опытными летчиками, чем те, которых мы сбивали в Китае.

 

Ни один из нас не задавался вопросом: а разумно ли начинать войну? В конце концов, все мы были только унтер-офицерами, которых обучали – иногда довольно болезненно – беспрекословно выполнять приказы, а не задавать вопросы. Если нам приказывали лететь и сражаться, мы послушно делали это.

 

8 декабря 1941 года в 02.00 в нашу казарму в Тайнане прибежал ординарец и поднял мою группу пилотов. Х-день наступил! Мы знали, что начался первый день войны. Пилоты тихо надели летные костюмы и спокойно вышли наружу. Небо было чистым и безлунным, множество звезд мерцало по всему небосводу. Ночную тишину нарушали только скрип гравия под нашими башмаками и негромкие голоса пилотов, спешащих к взлетной полосе. Наш командир капитан 1 ранга Масахиса Сайто сообщил нам, что мы должны взлететь в 04.00. Он поставил задачу каждому звену, которому предстояло участвовать в атаке американских аэродромов на Филиппинах. Теперь нам оставалось только ждать. Ординарцы принесли нам завтрак, пока мы сидели возле своих самолетов.

 

Однако около 03.00 на аэродром начал опускаться туман, что было крайне редким явлением в субтропиках. К 4 утра туман стал густым, как молоко, и видимость сократилась всего до 5 ярдов. Громкоговорители на вышке управления полетами прогремели: «Вылет откладывается на неопределенное время». Темнота постепенно рассеивалась, и мы начали нервничать все сильнее. Прошли 3 часа, а туман все не думал таять. Более того, он стал еще плотнее.

 

Внезапно громкоговоритель снова ожил: «Внимание! Сейчас будет важное сообщение!» Пилоты умолкли, прислушиваясь. «В 06.00 сегодня утром японское авианосное соединение нанесло внезапный сокрушительный удар по американским силам на Гавайских островах».

 

Ответом был дикий торжествующий рев. Пилоты приплясывали, хлопая друг друга по спинам, но не все их возгласы были криками радости. Многие летчики таким образом выпускали накопившееся напряжение. Более того, теперь появились опасения, что наши самолеты, прикованные к земле, станут мишенью ответного удара противника.

 

Американская атака стала фактором, с которым приходилось считаться. Теперь противник знал, что мы начали наступление, и вряд ли он станет безропотно ждать нас, сидя на Филиппинах. Напряжение нарастало по мере приближения рассвета. Туман полностью смешал наши планы. Хуже того, он позволял американцам отправить свои бомбардировщики с Лусона и нанести удар по нашим самолетам, стоящим на земле, в тот момент, когда туман рассеется. Наши солдаты разбежались по боевым постам. Зенитчики зарядили свои орудия боевыми снарядами, и все люди, находящиеся на аэродроме, напряженно прислушивались, пытаясь различить гул моторов вражеских бомбардировщиков.

 

Но этот налет почему-то не состоялся! В 09.00 туман начал потихоньку таять, и громкоговорители объявили нам, что взлет состоится через час. Все летчики-истребители и экипажи бомбардировщиков заняли свои места в самолетах, не ожидая дальнейших приказов.

 

Ровно в 10.00 сквозь последние клочья тумана засверкали огни, разрешающие взлет. Один за другим бомбардировщики начали разбег по длинной полосе. Один, два, три, шесть самолетов оторвались от земли и начали набирать высоту. Седьмой самолет уже пробежал по полосе около 1200 футов, набирая скорость, когда внезапно у него подломилась правая стойка шасси. Со страшным скрежетом самолет пропахал брюхом землю. Пламя сразу охватило весь фюзеляж. В его дрожащем свете мы увидели, как летчики выпрыгивают из люков и изо всех сил бегут прочь от своего самолета. В следующее мгновение страшный взрыв потряс весь аэродром – это взорвались бомбы. Погиб весь экипаж бомбардировщика.

 

Аварийная партия в считанные секунды прибыла на взлетную полосу. Люди начали быстро растаскивать скрученные куски металла. Десятки людей начали засыпать дымящуюся воронку. Менее чем через 15 минут следующий бомбардировщик получил приказ взлетать. К 10.45 все самолеты находились в воздухе: 53 бомбардировщика и 45 истребителей «Зеро».

 

Истребители разделились на 2 группы. Одна осталась с бомбардировщиками в качестве прикрытия, а остальные полетели вперед, чтобы связать перехватчики, которые после долгой отсрочки нашей атаки наверняка будут подняты в воздух. Я летел в составе первой волны. Мы шли на высоте 19000 футов.

 

Вскоре после того как самолеты пересекли южный берег Формозы, я заметил группу из 9 бомбардировщиков, летящую ниже нас в направлении Формозы. Это наверняка был противник, собирающийся атаковать наши аэродромы. 9 пилотов, в том числе я сам, перед вылетом получили приказ атаковать любой вражеский самолет, который будет замечен на пути к Лусону, тогда как остальные должны были следовать дальше. Мы покинули строй и спикировали на бомбардировщики. Через несколько секунд я занял удобную позицию для атаки и начал сближаться с головным бомбардировщиком. Я уже начал давить на гашетку, когда внезапно понял, что это самолеты японской армии! Я тут же покачал крыльями, чтобы остальные истребители также не открывали огня. Но что за идиоты сидят в бомбардировщиках! Никто в армейском командовании даже не подумал согласовать действия своей авиации с флотом, и эти болваны совершали рутинный учебный полет.

 

Мы заняли свое место в строю, когда группа пролетала над островами Батан, находящимися на полпути между Формозой и Лусоном. Они были заняты нашими парашютистами вскоре после того, как мы пролетели там. Эти острова должны были стать местом аварийной посадки для наших самолетов во время обратного перелета с Филиппин. Но в действительности ни одному из наших пилотов это не потребовалось. А потом впереди показались Филиппины – огромная темно-зеленая масса на синей глади океана. Мы проскочили над берегом. Все было тихо и мирно, в небе ни одного вражеского самолета. А спустя некоторое время мы снова оказались над Южно-Китайским морем.

 

В 13.35 мы снова пересекли береговую черту и направились прямо к авиабазе Кларк. То, что мы увидели, нас поразило. В это невозможно было поверить. Вместо того чтобы встретить стаю американских истребителей, которые бросятся на нас, мы увидели около 60 вражеских бомбардировщиков и истребителей, стоящих на земле. Они были плотно выстроены вдоль дорожек аэродрома. Просто идеальная мишень. Американцы даже не попытались рассредоточить самолеты. Мы совершенно не могли понять, о чем думает противник. Атака Пирл-Харбора состоялась более 5 часов назад. На Филиппинах уже наверняка получили сообщение о ней. Противнику следовало ждать, что мы нанесем удар и здесь по важнейшим аэродромам.

 

Мы никак не могли поверить в то, что американские истребители не ожидают нас в воздухе. Наконец, после нескольких кругов над аэродромом, я все-таки заметил 5 американских истребителей на высоте примерно 15000 футов, то есть в 7000 футов ниже нас. Мы сразу сбросили подвесные баки, и все пилоты сняли пушки и пулеметы с предохранителей.

 

Однако вражеские самолеты не спешили атаковать нас, они держались на прежней высоте. Это было просто глупо. Но американские истребители продолжали лететь на высоте 15000 футов, хотя мы оказались выше их. Однако наши приказы запрещали атаковать противника, пока не прибудут бомбардировщики.

 

В 13.45 на севере показались 27 бомбардировщиков в сопровождении группы «Зеро». Они сразу легли на боевой курс, чтобы отбомбиться по аэродрому. Атака была проведена образцово. Бомбы градом посыпались из открытых люков и устремились к земле. Бомбардиры не напрасно долгие часы изучали аэрофотоснимки. Их меткость была просто поразительной. Скажу больше, за всю войну я ни разу не видел столь точного бомбометания. Буквально вся авиабаза взлетела на воздух, поднятая взрывами бомб. Куски самолетов, ангаров и других сооружений закувыркались в воздухе. Повсюду вспыхнули сильнейшие пожары, повалил дым.

 

Выполнив свою задачу, бомбардировщики развернулись и полетели назад домой. Мы сопровождали их около 10 минут, а потом вернулись к аэродрому Кларк. Американская база была разгромлена, окутанная дымом, она пылала, как огромный костер. Мы описали круг на высоте 13000 футов, по-прежнему не встречая сопротивления. А потом пришел приказ обстрелять базу.

 

Я толкнул ручку управления вперед и круто спикировал к земле. Мои ведомые держались рядом, словно привязанные невидимыми нитями. В качестве цели я выбрал 2 неповрежденных В-17, стоящих на взлетной полосе. Наши 3 истребителя обрушили на огромные бомбардировщики шквал пуль и снарядов. Мы выровнялись чуть ли не над самой землей и сразу пошли круто вверх.

 

Вот здесь нас и поймали 5 американских истребителей Р-40. Это были первые американские самолеты, с которыми я столкнулся.

 

Я толкнул ручку и педали, бросив самолет в крутой левый вираж, а потом свечой пошел вверх. Этот маневр сорвал вражескую атаку, и все 5 Р-40 остались позади. Их строй рассыпался. 4 истребителя нырнули в столб черного дыма, поднимающийся над аэродромом, и пропали.

 

Но пятый самолет повернул влево, допустив тем самым ошибку. Если бы он остался со своими товарищами, то смог бы укрыться в густом дыму. Я сразу развернулся и атаковал Р-40 снизу. Американец сделал полупереворот и начал виражить. На расстоянии 200 ярдов брюхо его самолета заполнило мой прицел. Я толкнул сектор газа и сблизился до 50 ярдов. Р-40 отчаянно старался отвернуть в сторону. Он был уже фактически мертв. Короткая очередь моих пушек и пулеметов ударила по кабине, фонарь отлетел прочь. Вражеский истребитель на мгновение словно замер в воздухе, а потом дернулся и полетел к земле.

 

Это была моя третья победа и первый американский самолет, сбитый на Филиппинах.

 

Больше я не видел вражеских самолетов, но остальные пилоты «Зеро» перехватили группу американцев. Вечером, уже в Танане, после того как были изучены все рапорты, стало ясно, что мы сбили 9 самолетов, еще 4 вероятно сбили, а 35 были уничтожены на земле. Зенитные орудия аэродрома Кларк сбили 1 «Зеро», еще 4 разбились во время посадки на Формозе. Однако в воздушных боях мы не потеряли ни одного самолета.

 

 

Глава 8

 

На второй день войны, 9 декабря, нам пришлось выдержать нашу самую тяжелую битву со штормом, который нанес серьезные потери нашим эскадрильям. Рано утром мы поднялись в воздух и полетели к Лусону. Погода была настолько скверной, что бомбардировщики были вынуждены остаться на земле. Над Филиппинами бушевал такой же шторм, как и над Формозой, поэтому до конца дня нам удалось сжечь всего несколько вражеских самолетов на земле.

 

На обратном пути ужасный дождевой шквал разметал строй группы истребителей. Ливень был просто неописуемым. На легкие истребители обрушился настоящий водопад, подобного которому я не видел ни разу. Клубящиеся массы туч опускались, казалось, к самому океану. В конце концов мы разделились на клинья из 3 истребителей, и каждая группа полетела домой самостоятельно.

 

С высоты 15 или 20 ярдов поверхность океана выглядела ужасно, она вся была покрыта клокочущей белой пеной. У меня не было другого выбора, приходилось лететь на малой высоте. Оба моих ведомых цеплялись за мой хвост, отчаянно стараясь не потерять меня из вида. Несколько часов мы летели на север, а запас топлива все сокращался и сокращался. И вот, после бесконечно долгого полета, в разрывах туч впереди мелькнул южный берег Формозы. Мы кружили под потоками ливня, пока не заметили армейский аэродром недалеко от берега. Топлива нам едва хватило, чтобы сесть на раскисшую полосу. 30 других истребителей добрались до Формозы, а позднее стало известно, что еще 3 самолета совершили вынужденную посадку на маленьком островке рядом с армейским аэродромом. Однако не погиб ни один из пилотов.

 

Вечером мы получили первый настоящий отдых за последние 3 месяца со дня прибытия на Формозу. Грязная гостиница в маленькой сельской деревушке показалась нам настоящим раем. Мы завернулись в одеяла и крепко уснули.

 

Третий день войны я запомню надолго, так как именно в этот день я сбил свой первый В-17. Это также была первая «Летающая Крепость», потерянная американцами в бою. После войны я узнал, что этот бомбардировщик пилотировал капитан Колин П. Келли, один из американских героев.

 

Мы вылетели к Лусону только в 10.00, так как всем истребителям сначала пришлось добираться до Тайнаня, чтобы перегруппировать силы, дозаправиться и получить новые приказы. Из Тайнаня вылетели 27 «Зеро». Над аэродромом Кларк мы не нашли ни одной цели. В течение 30 минут мы кружили над сожженной американской базой, но не сумели заметить ни одного самолета в воздухе или на земле.

 

Тогда группа повернула на север, чтобы прикрыть японский конвой, высаживающий десант в Вигане. Легкий крейсер типа «Нагара» и 4 эсминца сопровождали 4 войсковых транспорта. Американские отчеты, основанные на донесениях уцелевших летчиков из экипажа капитана Келли, значительно преувеличили количество кораблей. Если верить американцам, наше соединение состояло из линкора «Харуна», 6 крейсеров, 10 эсминцев и 15 – 20 транспортов.

 

Мы сумели продержаться над транспортами примерно 25 минут, кружа на высоте 18000 футов, когда я заметил 3 больших круга на воде рядом с кораблями. Мы находились слишком высоко, чтобы различить водяные столбы от взрывов бомб, но эти 3 круга были красноречивы. Сразу же стало видно, что ни один из кораблей не получил попаданий, хотя в американских отчетах говорится, будто несуществующий линкор получил одно прямое попадание и 2 близких разрыва, после чего окутался дымом и отошел, волоча за собой след нефти.

 

Мои товарищи и я сам были возмущены тем, что противник атаковал, несмотря на присутствие истребительного прикрытия. Мы даже не заметили бомбардировщики! Я начал вертеться в кабине и через несколько секунд увидел одиночный В-17, который летел на юг в 6000 футов выше нас. Я постарался привлечь внимание остальных пилотов к этому бомбардировщику, и мы принялись искать другие самолеты, которые также наверняка участвовали в атаке. Мы еще ни разу не видели атаку бомбардировщиков без сопровождения, особенно атаку одиночного бомбардировщика в районе, где он наверняка встретится с нашими истребителями. Невероятно, но факт – одиночный В-17 атаковал цель прямо в пасти у наших истребителей. У этого пилота храбрости было в избытке.

 

Наш ведущий приказал догнать американца, и мы все бросились за ним, не считая 3 истребителей, оставшихся прикрывать транспорты. В-17 оказался неожиданно быстроходным, и лишь дав полный газ, мы сумели приблизиться на дистанцию стрельбы. Примерно в 50 милях к северу от аэродрома Кларк мы начали маневрировать, чтобы атаковать бомбардировщик. Внезапно ниоткуда возникли 3 «Зеро» и проскочили прямо перед В-17. Наверное, они были из авиаполка «Гаосюнь», который чуть ранее обстреливал аэродром Николс.

 

Мы еще не приблизились к бомбардировщику, когда эти 3 истребителя развернулись и поочередно сделали заходы на бомбардировщик. В-17 невозмутимо продолжал лететь дальше, словно «Зеро» были не более чем стаей мошек. В разреженном воздухе на высоте 22000 футов он имел некоторое преимущество, так как характеристики «Зеро» здесь заметно снижались.

 

7 наших истребителей присоединились к тройке из Гаосюня, и все вместе они повторили атаку. Было просто невозможно организовать совместную атаку 10 истребителей против одиночного бомбардировщика. В разреженном воздухе мы легко могли потерять управление и столкнуться с товарищем. Вместо этого мы выстроились длинной колонной и выполняли заходы один за другим, поочередно обстреливая противника. Это требовало времени, и раздражало, так как приходилось долго ждать своей очереди. Когда все 10 «Зеро» провели свои атаки, мы были просто изумлены. Казалось, что ни одна пуля, ни один снаряд не попали в бомбардировщик.

 

Это было наше первое столкновение с В-17, и необычные размеры бомбардировщика привели к тому, что мы неправильно оценивали дистанцию. Кроме того, необычайно высокая скорость В-17 делала неверным упреждение, которое мы брали. Все это время «Летающая Крепость» отстреливалась из всех бортовых пулеметов. К счастью, вражеские стрелки оказались ничуть не более меткими, чем мы сами.

 

После своего захода я отметил, что мы уже находимся над аэродромом Кларк, и стало ясно, что американский пилот вызвал на помощь свои истребители. Мы должны были побыстрее сбить его, если не хотели сами попасться в ловушку. Но было совершенно бессмысленно продолжать заходы, пикируя на бомбардировщик сзади. Я решил подобраться к нему вплотную. Большой удачей для меня оказалось то, что на первых моделях В-17 отсутствовала хвостовая турель, ведь в этом случае я не смог бы лететь по прямой. Дав полный газ, я пристроился в хвост бомбардировщику и начал сближаться. Оба моих ведомых подтянулись поближе, и вот так, крыло к крылу, мы пошли в атаку.

 

Пулеметы «Крепости» палили непрерывно, и пилот все время чуть доворачивал из стороны в сторону, чтобы дать возможность стрелкам поймать нас на прицел. Но, несмотря на все его усилия, вражеские трассы пролетали мимо. Я выдвинулся чуть впереди своих товарищей и открыл огонь. От правого крыла бомбардировщика начали отлетать куски металла, затем появилась тонкая белая струйка. Скорее всего, это был бензин из пробитого бака, но мог быть и дым. Я продолжал стрелять по поврежденному участку, надеясь перебить снарядами пушки бензопровод или воздушную систему. Внезапно струйка превратилась в фонтан. Пулеметы бомбардировщика прекратили стрелять. Мне показалось, что внутри фюзеляжа В-17 начался пожар. Я не мог продолжать атаку, так как израсходовал боеприпасы.

 

Я отвернул влево, чтобы державшийся сзади «Зеро» использовал свой шанс. Пилот набросился на хвост В-17, как голодный, всадив в него длинную струю снарядов и пуль. Бомбардировщик получил серьезные повреждения, и до того как подошли остальные истребители, он клюнул носом и начал резко снижаться. Как ни странно, его крылья не отлетели, и он шел совершенно ровно, не потеряв управление. Похоже, его пилот решил совершить аварийную посадку на аэродроме Кларк. Я спикировал следом за поврежденной «Крепостью» и достал свою «Лейку». Мне удалось сделать 3 или 4 снимка. На высоте 7000 футов из бомбардировщика выпрыгнули 3 человека. Раскрылись 3 парашюта, а в следующий момент В-17 нырнул в облако и пропал.

 

Позднее мы узнали, что американцы обвинили наших пилотов в том, что они расстреливали из пулеметов людей, опускавшихся на парашютах. Это была чистая пропаганда. Мой «Зеро» был единственным, находившимся рядом с бомбардировщиком, когда летчики начали покидать его, и я не сделал ни единого выстрела. Я только щелкал своим фотоаппаратом.

 

Ни один японский пилот не видел, как разбился В-17, поэтому в то время нам не засчитали победу.

 

Ночью мы долго разговаривали о смелом пилоте В-17, который в одиночку попытался атаковать нашу эскадру. Раньше мы не слышали ни о чем подобном. Одиночный самолет был практически обречен на гибель, когда сталкивался с таким количеством истребителей противника. Неточности в рапортах уцелевших летчиков ни в коей мере не умаляют их героизма. Когда вечером мы вернулись на Формозу, то обнаружили, что крылья 2 «Зеро» изрешечены пулями, выпущенными стрелками «Крепости».

 

Через 13 лет после этого боя я встретил полковника американской авиации Франка Курца, который вел знаменитый бомбардировщик «Суоси» во время налета на Токио. Курц сказал мне: «В тот день, когда был сбит Колин, я находился на башне управления полетами аэродрома Кларк. Я видел, как приближается его самолет, и вы были правы, утверждая, что он пытался сесть. 3 открытых парашюта опустились в облако, которое находилось на высоте около 2500 футов, как мне показалось. Затем раскрылись еще 5 парашютов. По крайней мере, мне показалось, что я видел 5. Но увы, Колин так и не вернулся».

 

 

Глава 9

 

Вечером я получил несколько писем из дома, а также маленькую посылку от Фудзико. Она прислала мне хлопчатый пояс с тысячей красных стежков. Это был традиционный японский талисман против вражеских пуль.

 

Фудзико писала: «Сегодня нам сказали, что наша родина начала великую войну против Соединенных Штатов и Великобритании. Мы можем только молиться за нашу конечную победу и за твою удачу в бою.

 

Хацуо-сан и я стояли несколько дней по много часов на углу улицы и упросили 998 проходивших мимо женщин сделать по одному стежку на поясе. Поэтому на твоем поясе каждый стежок сделала другая женщина. Мы желаем, чтобы ты надел его, и будем молиться, чтобы он защитил тебя от снарядов вражеских пушек».

 

В действительности мало кто из японских пилотов верил в действенность этого амулета. Но я знал, чего стоило Фудзико и моей кузине выстоять долгие часы на холодном зимнем ветру, чтобы собрать 1000 стежков. Конечно же, я буду носить его, и сразу обмотал пояс вокруг талии. Письмо Фудзико заставило меня задуматься Этой ночью впервые я подумал о вражеских пилотах, которых сбивал, как о таких же людях, а не просто о безликих придатках к своим самолетам. Это было странное и угнетающее чувство, но, увы, такова суть войны: убивай, или будешь убит сам.

 

Следующие 10 дней мы продолжали наши рутинные вылеты с Формозы к Филиппинам, а потом получили приказ перебазироваться в Холо на остров Сулу, расположенный на полпути между Лусоном и Борнео. Это означало перелет протяженностью 1200 миль с аэродрома Тайнань. 30 декабря в 09.00 я поднялся в воздух вместе с 26 остальными истребителями, чтобы проделать этот длиннейший путь к новому аэродрому. Однако здесь нас ждал новый приказ, и мы пролетели еще 270 миль на юг в городок Таракан на восточном побережье Борнео. Наш перелет проходил совершенно спокойно, мы не встретили ни одного вражеского самолета.

 

Впервые противник атаковал наши авиабазы в январе. Как-то ночью одиночный В-17 застал врасплох части, базирующиеся в Таракане. Серия бомб накрыла только что построенные временные казармы, которые оказались прекрасной целью для невидимого налетчика. Строительные рабочие по глупости пренебрегали затемнением. Взрывами бомб было убито более 100 человек, множество было ранено, кроме того, были разрушены несколько строений.

 

Ни один «Зеро» не поднялся в воздух, потому что аэродром Таракана был одним из самых скверных во всей Ост-Индии. Его взлетные полосы были постоянно покрыты скользкой грязью, поэтому проведение полетов всегда было связано с риском. В день нашего прилета 2 «Зеро» при посадке слетели с полосы, и их пришлось списать. После бомбежки командир базы пришел в ярость и приказал мне и морскому летчику 1 класса Куниёси Танаке патрулировать ночью над аэродромом. Танака раньше воевал в Китае, где стал асом, сбив 12 вражеских самолетов, а потом на Тихом океане сбил еще 8 самолетов. Он летал до тех пор, пока не получил тяжелое ранение и не был списан из авиации.

 

Ночные полеты были и трудными, и опасными. В те дни наши истребители «Зеро» не имели совершенно никакого оборудования для действий ночью. Ни я, ни Танака не были уверены, что сумеем хотя бы атаковать вражеские бомбардировщики, если те появятся. К счастью для нас – и для авиабазы, – нас больше не беспокоили.

 

21 января один из наших конвоев вышел из гавани Таракана и направился к Баликпапану на юге Борнео, чтобы высадить там десант. Штаб приказал нашей авиагруппе обеспечить воздушное прикрытие, но мы могли держать в воздухе над уязвимыми транспортами лишь горстку истребителей.

 

Вместо огромного числа истребителей, которое нам обещали, на всем огромном пространстве Ост-Индии в начале 1942 года мы имели менее 70 «Зеро». Поскольку многие самолеты находились в ремонте, получив боевые повреждения или выработав ресурс в 150 летных часов, в среднем мы располагали примерно 30 истребителями, которые могли взлететь по первому приказу.

 

В середине января на вражескую авиабазу в Маланге на Яве начали прибывать В-17,  которые тут же приступили к атакам наших сил на Филиппинах и по всей Ост-Индии. Эти самолеты серьезно беспокоили наши войска на островах, но их было все-таки слишком мало, чтобы остановить наше наступление.

 

24 января в предрассветных сумерках мы получили еще одно наглядное доказательство того, что «Зеро» совершенно не приспособлен для ночных действий. Американские корабли атаковали японский конвой возле Баликпапана. Атака была проведена прекрасно, вражеские эсминцы потопили торпедами несколько транспортов. Разумеется, мы не смогли обеспечить прикрытие с воздуха, и американские корабли благополучно ушли в открытое море. Даже потом, когда рассвело, мы смогли направить к Баликпапану только 3 самолета.

 

Весной 1942 года на Тихоокеанском театре военных действий появились новые В-17, которые имели хвостовую пулеметную турель. До сих пор нашим излюбленным методом атаки этих огромных самолетов было пологое пикирование сзади и обстрел всего фюзеляжа, от хвоста до носа. Мы быстро обнаружили, что для прочно построенного и хорошо забронированного В-17 такие атаки почти безвредны. Именно признание этого факта, а не появление на бомбардировщике хвостовой пулеметной точки вынудило нас изменить тактику. Теперь мы перешли к лобовым атакам, двигаясь прямо навстречу В-17. Мы старались всадить как можно больше снарядов в переднюю часть фюзеляжа. Какое-то время это действовало, а потом пилоты В-17 начали выполнять маневры уклонения, причем при развороте наши истребители попадали под огонь многочисленных бортовых пулеметов. Последний метод атаки, который оказался самым действенным, заключался в том, что истребитель набирал большую высоту и вертикально пикировал на бомбардировщик, непрерывно ведя огонь.

 

Во второй половине дня 24 января Танака вернулся в Таракан вместе с двумя моими ведомыми после патрулирования над Баликпапаном. Все трое были страшно измучены, хотя никто не получил даже царапины. Танака сообщил, что поздно утром его тройка истребителей встретила 8 «Летающих Крепостей», которые шли 2 компактными группами.

 

Танака ворчал: «Сегодня произошло нечто невероятное. Мы спокойно атаковали «Крепости» раз за разом. Я несколько раз расстреливал их, по крайней мере дважды я наверняка попал. Я четко видел, как пули попадают в цель, а снаряды рвутся внутри фюзеляжа. Но они не падали!»

 

Танака даже осунулся от огорчения. «Сбить эти бомбардировщики просто невозможно, особенно когда они идут в оборонительном строю», – чуть не плевался он.

 

Однако потом он добавил, что их атаки все-таки сорвали бомбардировку, так как В-17 поспешно сбросили почти весь свой груз в открытое море. Получил попадание только один большой танкер, который ярко пылал, когда Танака улетал от Баликпапана обратно на аэродром.

 

На следующий день я сам патрулировал у Баликпапана. Моим ведомым был морской летчик 2 класса Садао Уэхара. Только 2 «Зеро» – все, что сумели наскрести на нашей базе для прикрытия конвоя, остальные истребители требовались в других местах. Так как Танака встретил В-17 на высоте 20000 футов, мы медленно описывали широкие круги на высоте 22000 футов. Танака не успел набрать высоту, чтобы перехватить бомбардировщики, прежде чем они начали сбрасывать бомбы.

 

Далеко внизу подожженный накануне танкер продолжал пылать, точно факел.

 

Поздно утром в небе появились несколько точек, которые двигались со стороны Явы. Они быстро приближались и росли в размерах, постепенно превратившись в 2 группы бомбардировщиков по 4 самолета. «Крепости» летели двумя звеньями, как их накануне встретил Танака. Заднее звено держалось чуть выше головного, и когда мы приблизились, оно еще больше сомкнуло строй, образовав плотную коробочку.

 

В-17 летели в полумиле подо мной. Я перевернулся через крыло, Уэхара держался рядом, словно приклеенный, и мы спикировали на бомбардировщики. Дистанция была еще слишком велика, но я все-таки дал очередь. Я увидел, как сразу после этого самолеты начали поспешно сбрасывать бомбы. Мы развернулись и круто пошли вверх. На воде я заметил огромные расходящиеся круги. Попаданий не было, все суда конвоя были целы. Оказавшись выше В-17, которые описали широкую дугу и легли на обратный курс, мы принялись искать вторую волну бомбардировщиков, которая вполне могла последовать за первой. Но небо было чистым.

 

Я снова занял исходную позицию для атаки в полумиле выше замыкающего звена. Теперь я видел, с чем столкнулся Танака. Я двинул ручку управления вперед и бросил истребитель в пике. Самолет быстро набирал скорость. Я крепко сжал ручку, удерживая самолет в затяжном пологом пике, открыв огонь из пулеметов и пушек. Безрезультатно. «Крепости» росли в размерах, заполнив, казалось, все небо. Вокруг меня мелькали пулеметные трассы, когда мы прорезали строй американцев. Мы не получили попаданий, и я снова начал набирать высоту, чтобы повторить атаку.

 

Снова пике, вывод, огонь по одному бомбардировщику. На этот раз я попал! Я видел, как рвутся снаряды, цепочка черных и красных клубочков пробежала по фюзеляжу. Теперь он наверняка рухнет вниз! Куски металла – большие листы! – отлетали от бомбардировщика и кувыркались в турбулентной струе. Нижняя и верхняя турели замолчали после этих попаданий.

 

И ни-че-го! Никакого пожара, никакого дымного хвоста… В-17 твердо держался в строю.

 

Мы развернулись и набрали высоту, после чего начали третий заход. Вражеский строй казался непробиваемым, словно ничего не происходило. В третий раз я обстрелял уже атакованный бомбардировщик, и снова добился нескольких попаданий. Сквозь прицел я видел, как рвутся снаряды, вспарывая металл на крыльях и фюзеляже. Я проскочил мимо бомбардировщика, выполнил пологий разворот и снова стал набирать высоту.

 

Самолет по-прежнему сохранял свое место в строю! Ни огня, ни дыма. Каждый раз, когда мы бросались на вражеские бомбардировщики, их стрелки открывали бешеный огонь, однако им мешало то, что их самолеты летели слишком близко друг к другу. Поэтому мой «Зеро» не получил никаких попаданий. Потом я еще дважды повторил атаку, выходя из пике переворотом. Уэхара держался справа от меня. Каждый раз мы вели огонь из пушек и пулеметов. Каждый раз мы видели, как наши снаряды и пули поражают цель. И каждый раз без всякого видимого эффекта.

 

Мы уже завершили шестой заход, когда восьмерка В-17 разделилась на 2 звена. 4 самолета повернули вправо, а остальные 4 – влево. Уэхара возбужденно замахал, указывая на четверку, повернувшую вправо. Тонкая черная струйка потянулась из левого мотора третьего бомбардировщика.

 

Мы все-таки достали его! Я развернулся, чтобы догнать эту четверку, и снова двинул сектор газа до упора, быстро догоняя поврежденный самолет. Он действительно серьезно пострадал и теперь начал отставать от остальных 3 машин. Когда я приблизился, то увидел, что хвостовая турель разбита, ее пулеметы молчали. На максимальной скорости я подошел на расстояние 50 ярдов и надавил гашетки. Каждый мой снаряд, каждая моя пуля попадали в цель. Внезапно облако черного дыма вылетело из фюзеляжа, он клюнул носом и пошел вниз, скрывшись за слоем густых облаков.

 

Вернувшись в Таракан, я доложил о подробностях этого боя своему командиру лейтенанту Синго. Остальные пилоты собрались вокруг и слушали, когда я рассказывал о своих неоднократных заходах на цель. По их мнению, я просто чудом вернулся назад, так как по мне стреляли пулеметы сразу 8 «Летающих Крепостей».

 

Однако механики, обслуживавшие мой самолет, нашли только 3 пулевых пробоины в консоли крыла. Я никогда не был суеверным человеком, но все-таки невольно потрогал талисман, присланный Фудзико.

 

Высшее начальство засчитало мне «вероятно сбитый» самолет. Но через 2 дня японский самолет-разведчик сообщил, что обнаружил В-17, совершивший вынужденную посадку на маленьком острове между Баликпапаном и Сурабаей.

 

 

Глава 10

 

Через несколько лет после окончания войны я прочитал знаменитую работу контр-адмирала Сэмюэля Элиота Морисона «История операций американского флота во Второй Мировой войне». Морисон в очередной раз показал себя весьма красноречивым автором, а его многотомник основан на множестве документов.

 

К сожалению, один кусок военных действий он описывает практически без опоры на факты. Я говорю о захвате нами Голландской Ост-Индии, особенно ее главного бастиона – Явы. По мнению адмирала, в этой кампании мы одерживали победы благодаря «внезапности и грубой силе, а не умению». В частности, следует напомнить о разгроме флота союзников в феврале 1942 года. Не только Морисон, но и новое поколение американских историков упорно отказывается включить в свои «документально обоснованные труды» подробности крупнейшей воздушной битвы.

 

Так как мы были всего лишь унтер-офицерами, разумеется, мой взгляд на события будет более узким, чем у адмирала, видевшего картину всей войны в целом. Однако мои личные воспоминания о событиях февральской кампании могут оказаться полезным и тем, кто будет изучать Тихоокеанскую войну.

 

Кампания на Яве фактически закончилась 26 февраля, когда японские корабли разгромили эскадру союзников недалеко от острова. Главным фактором, решившим исход сражения, стало отсутствие воздушного прикрытия у кораблей союзников, хотя оно было совершенно необходимо. Но ни в одной американской работе я не читал, что авиация союзников была уничтожена 19 февраля в ожесточенном воздушном бою над Сурабаей, в котором с обеих сторон участвовали почти 75 истребителей. На тот день это был самый крупный воздушный бой. Именно победа в крупнейшей дуэли истребителей, а не удары наших бомбардировщиков по вражеским аэродромам, лишила корабли союзников воздушного прикрытия, что и стало причиной их гибели.

 

4 февраля 1942 года вместе с другими пилотами «Зеро» я прилетел на аэродром Баликпапана. На следующий день мы начали патрулировать над районом боев. Столкновения сразу приняли ожесточенный характер, так как авиация противника действовала агрессивно. Официальные японские документы утверждают, что свою следующую победу я одержал 5 февраля, когда мы имели несколько стычек с вражескими самолетами.

 

На следующей неделе наши самолеты-разведчики сообщили, что противник сосредоточил в районе Сурабаи от 50 до 60 истребителей – Кертисс Р-36 «Мохаук», Кертисс Р-40 «Томагавк» и Брюстер F2А «Буффало». Они должны были помешать нашей высадке на Яву.

 

Наше командование приказало сосредоточить в Баликпапане все истребители, имеющиеся в Ост-Индии. Утром 19 февраля 23 истребителя, собранные из авиакорпусов «Тайнань» и «Гаосюн», вылетели к Сурабае.

 

Это был первый случай, когда мы точно знали, что встретим сопротивление вражеских истребителей. Нам предстоял перелет длиной 430 миль до этой голландской крепости, где нас ожидали численно превосходящие силы врага. Однако все летчики ждали только новой победы, как это было на Филиппинах.

 

Были приняты все необходимые меры, чтобы обеспечить безопасный перелет. Для аварийной посадки были выбраны несколько островков, где наши корабли ожидали пилотов, которые будут вынуждены сесть. Впереди группы летели метеоразведчики, которые постоянно передавали сводки. Быстроходный самолет-разведчик вел истребители, одновременно выполняя роль передового охранения.

 

Мы прибыли к Сурабае в 11.30, держась на высоте 16000 футов. Нас ожидали неслыханно большие вражеские силы. По меньшей мере 50 истребителей союзников кружили против часовой стрелки на высоте более 10000 футов, прикрывая город. Вражеские самолеты растянулись в длинную колонну, состоящую из 3 больших клиньев. Противник имел более чем двойное численное превосходство.

 

Заметив вражеские истребители, мы сбросили подвесные баки и начали набирать высоту. Как только союзники увидели наше соединение, их истребители перестали крутиться на месте и бросились на нас. Они были готовы к битве и жаждали сражения, в отличие от американских истребителей, которыех мы встретили 8 декабря над авиабазой Кларк.

 

В считанные секунды наш четкий строй развалился, и началась бешеная свалка.

 

Я заметил Р-36, летящий мне навстречу, и выполнил крутой вираж влево, ожидая реакции противника. Этот дурак продолжал лететь по прямой. Именно то, что мне надо! Я бросил «Зеро» в крутой вираж вправо, буквально поставив истребитель на крыло, и оказался прямо на хвосте растерявшегося пилота Р-36.

 

Быстрый взгляд назад помог удостовериться, что позади никого нет, и я пошел на сближение с вражеским истребителем. Он повернул вправо, но легкое прикосновение к ручке управления удержало «Зеро» у него на хвосте. С расстояния 50 ярдов я открыл огонь из пушек и пулеметов. Почти сразу правое крыло Р-36 отломилось и улетело, кувыркаясь в воздушной струе. Затем отломилось левое крыло. Р-36 полетел вниз, стремительно вращаясь, но сразу развалился на куски. Пилот так и не выпрыгнул.

 

Я начал набирать высоту с разворотом, но при этом оглянулся, чтобы проследить, как разворачивается битва. По крайней мере, 6 самолетов падали на землю, охваченные пламенем. Истребители носились взад и вперед, как бешеные. Окрашенный в оливковый цвет Р-36 неожиданно развернулся на меня. Я также повернул ему навстречу, но тут другой «Зеро», который шел вверх крутой свечой, всадил в Р-36 длинную пушечную очередь и тут же отвернул, потому что голландский самолет взорвался.

 

Слева от меня Р-40 начал заходить в хвост удирающему «Зеро», я круто развернулся, пытаясь достать вражеский самолет. Но необходимости в этом уже не было. «Зеро» выполнил быструю петлю и оказался выше и точно позади Р-40. Загремели его пушки и пулеметы, и Р-40 вспыхнул.

 

Другой Р-40 уже шел вниз, оставляя за собой хвост пламени в три раза длиннее самого истребителя. Какой-то Р-36 беспорядочно кувыркался в воздухе. Судя по всему, его пилот был убит и самолет потерял управление.

 

Наш невооруженный разведчик, находившийся подо мной, передал сигнальным прожектором, что его атакуют 3 голландских истребителя. Японский пилот лихорадочно маневрировал, чтобы уклониться от вражеских трасс, сверкавших вокруг его машины.

 

И снова я опоздал. Какой-то «Зеро» круто спикировал на противника, и его пушечная очередь взорвала топливный бак верхнего голландского истребителя. Выйдя из пике, «Зеро» свечой пошел вверх и при этом атаковал снизу второй Р-36. У того сразу отлетело крыло. Третий пилот попытался развернуться, чтобы встретить «Зеро». Тоже поздно. Его фонарь разлетелся фейерверком стеклянных брызг.

 

Еще один «Зеро» пролетел рядом со мной. Его пилот помахал мне рукой и широко улыбнулся, а затем пропал, сопровождая разведчик в безопасное место.

 

Истребитель Р-36 проскочил надо мной, очевидно, пытаясь выйти из боя. Я резко двинул вперед сектор газа и дернул ручку управления на себя, чтобы догнать голландца. Все еще набирая высоту, я открыл огонь из пушек, но поторопился. Перегрузка на вираже заставила меня промахнуться.

 

Эта очередь перепугала вражеского пилота. Р-36 резко лег на левое крыло и вертикально спикировал к земле. Я оказался внутри его виража и тоже бросился вниз. Голландский истребитель промелькнул менее чем в 50 ярдах от меня. Я невольно нажал гашетку, и несколько снарядов поразили цель. За вражеским истребителем потянулся толстый хвост черного дыма. Я дал еще 2 очереди и отвернул, так как пламя охватило голландский самолет.

 

«Зеро» с 2 синими полосами на фюзеляже пролетел в 200 ярдах передо мной. Совершенно неожиданно этот истребитель превратился в клубок пламени. Так погиб лейтенант Масао Асаи, наш командир эскадрильи. Я до сих пор не знаю, что вызвало этот взрыв.

 

Вернувшись на высоту 8000 футов, я заметил около 20 истребителей «Зеро», кружащих в едином строю. Несколько уцелевших голландских истребителей превратились в стремительно уменьшающиеся черные точки. Они удирали! Бой закончился всего через 6 минут после начала. Как ни странно, голландские зенитные батареи продолжали молчать, хотя теперь в воздухе не осталось их самолетов. Мы продолжали кружить над городом, ожидая появления остальных «Зеро», которые могли устремиться в погоню за голландцами.

 

Пока наши истребители описывали медленные круги, я пролетел над узким проливом, отделяющим Сурабаю от острова Мадура… и заметил хорошо замаскированную взлетную полосу! Я медленно снизился, отметил на карте место аэродрома, находящегося возле Джомбанга на западном побережье Мадуры. Мы не подозревали о существовании этого секретного аэродрома, поэтому разведка была бы благодарна мне за полученную информацию.

 

Я уже начал набирать высоту, чтобы присоединиться к своим, как увидел под собой одиночный Р-36. Самолет летел чуть не над самыми крышами города. Это была слишком заманчивая мишень. Вражеский пилот летел медленно, на крейсерской скорости, не подозревая о моем приближении.

 

Однако мое нетерпение помешало одержать легкую победу. Я нажал гашетку пушки, находясь на слишком большом расстоянии. Голландский пилот заметил трассу и сразу бросил самолет вниз, пытаясь удрать с набором скорости. Проклиная собственную глупость, я ударил по сектору газа и толкнул ручку вперед, чтобы догнать Р-36. Но я предоставил вражескому пилоту драгоценное преимущество.

 

По своим летным характеристикам Р-36 значительно уступал нашим истребителям. «Зеро» имел более высокую скорость, маневренность, скороподъемность, более мощное вооружение. Однако «Зеро» никогда не предназначался для пикирования на высокой скорости, и моя преждевременная стрельба позволила Р-36 увеличить дистанцию до 200 ярдов. Я не мог сократить ее.

 

Вражеский пилот получил бы хорошие шансы на спасение, если бы имел запас высоты. Однако близость земли вынудила его прекратить пикирование и перейти в горизонтальный полет. Вот теперь я мог использовать превосходство «Зеро» в скорости.

 

Голландец отчаянно маневрировал, пытаясь уйти с прицела. Но каждый раз, когда он поворачивал, я оказывался внутри его виража, сокращая дистанцию между самолетами. Он летел все ниже и ниже, пытаясь спастись. Теперь вражеский самолет едва не задевал деревья и дома. Наверное, его пилот надеялся, что нехватка топлива вынудит меня прекратить погоню.

 

И я был очень близок к этому. В последней попытке догнать врага я включил форсаж, когда впереди появилась авиабаза Маланг. С расстояния 50 ярдов я прицелился в кабину Р-36 и нажал гашетку. Магазины пушек оказались пусты, но очереди двух пулеметов разрезали вражеского пилота на куски. Истребитель рухнул на рисовое поле и перевернулся на спину.

 

Я последним из пилотов присоединился к группе, кружившей на высоте 13000 футов в 20 милях к северу от Мадуры.

 

Мы потеряли лейтенанта Асаи и еще 2 пилотов. После возвращения в Баликпапан пилоты заявили, что сбили и вероятно сбили в общей сложности 40 вражеских истребителей. Я всегда был склонен считать эту цифру завышенной на 20 или 30 процентов, что совершенно естественно после такой горячей битвы, какую мы провели над Сурабаей. В хаосе общего боя двое или трое пилотов могут одновременно стрелять по одному самолету, причем каждый будет утверждать, что именно он сбил этот самолет. Впрочем, в тот день преувеличения были, наверное, совсем небольшими, потому что больше  мы практически не встречали сопротивления со стороны голландских истребителей.

 

А потом нам повезло еще раз. На основании моего сообщения командование послало бомбардировщики для атаки секретной авиабазы в Джомбанге. Внезапный налет застиг вражеские истребители – Р-40, «Буффало», британские «Харрикейны» – на земле, и они были уничтожены бомбами.

 

На следующий день мы вернулись к Яве, чтобы атаковать вражеские истребители, которые появятся в воздухе, и обстрелять подходящие цели на земле. Вражеские зенитки, которые накануне молчали, теперь открыли сильный огонь, и мы потеряли 3 «Зеро» из 18.

 

Каждую ночь мы слышали, как союзники сообщают по радио, что сбили в боях в течение дня 5 или 6 истребителей «Зеро». Это было очень смешно, так как в Ост-Индии на «Зеро» летала только наша авиагруппа, а наши самые большие потери были 19 и 20 февраля, когда мы потеряли 6 самолетов и пилотов.

 

25 февраля 18 «Зеро» вылетели из Баликпапана с приказом атаковать авиабазу Маланг. Наша разведка полагала, что союзники перебросили туда уцелевшие бомбардировщики, чтобы помешать нам высадиться на острове. По пути к Малангу мы встретили голландский гидросамолет. Я вышел из строя, атаковал его, и он рухнул в море.

 

Если у голландцев и остались истребители в Маланге, то на сей раз они отказались принять бой. Мы в течение 6 минут кружили над аэродромом, а потом наш командир снизился, чтобы обстрелять 3 бомбардировщика В-17, стоящие на полосе. Зенитный огонь был сильным, но мы увидели, как все 3 бомбардировщика загорелись. Голландские зенитки продырявили несколько «Зеро», но ни один из них не был сбит.

 

Свою следующую победу, которая официально считается 13-й, я одержал в последний день февраля. Я вылетел в составе группы из 12 истребителей, которая сопровождала 12 бомбардировщиков «Бетти», вылетевших из Макассара, чтобы атаковать союзников, которые начали эвакуацию из Чилачапа. Вражеские корабли покинули гавань еще до нашего прибытия, поэтому истребители бесцельно кружили в воздухе, пока бомбардировщики уничтожали портовые сооружения. Атака прошла без помех, и, проводив бомбардировщики обратно до Яванского моря, мы повернули к Малангу в поисках вражеских самолетов.

 

В этот день нам повезло. Над авиабазой кружили 4 истребителя неизвестного нам типа. Они держались рядом с огромным кучевым облаком, которое поднималось до высоты 25000 футов. Когда мы подлетели ближе, то опознали вражеские самолеты как голландские «Буффало». Я никогда не понимал, почему некоторые голландские пилоты проявляют такую беспечность. Еще до того, как они поняли, что рядом находится противник, один из «Зеро» взорвал «Буффало» длинной очередью. Я бросился на второй истребитель, который вошел в крутой вираж. Он хотел драться! Я легко вписался внутрь его виража, положив истребитель на крыло, и оказался в 200 ярдах от вражеского самолета. Я редко стрелял во время виража, но в этот раз нетерпеливо нажал на гашетку. Несколько пуль попали в мотор «Буффало», и из самолета повалил черный дым. Судя по всему, пилот также был ранен, потому что истребитель несколько раз медленно качнулся с крыла на крыло и нырнул в тучу. Для поврежденного истребителя совершенно невозможно устоять перед вихрями внутри грозового облака, но я так и не увидел, как упал этот самолет. Поэтому мне засчитали только «вероятную победу».

 

В течение нескольких месяцев мы перелетали с одной авиабазы на другую. Мы вернулись на Филиппины и начали поддерживать армию, которая все еще осаждала Коррехидор. Потом нашу эскадрилью перебросили на юг острова Бали, чтобы готовиться к следующей крупной операции на южном направлении.

 

Я никогда не понимал американских описаний воздушных боев того периода. Особенно странным выглядит рапорт подполковника Джека Д. Дэйла, который утверждал, что его эскадрилья Р-40 сбила 75 японских самолетов, потеряв при этом всего 9 пилотов за 45 дней боев на Яве. Это совершенно фантастические цифры, потому что наши общие потери за это время составили всего 9 «Зеро».

 

Если верить Дэйлу, его пилоты Р-40 использовали змейку, снижаясь примерно на 6000 футов, когда встречали «Зеро», а потом снова набирали высоту. Он заявлял, что в результате его 16 истребителей противник принимал за 48. Во всех моих боях против американских истребителей Р-40 я ни разу не видел маневра, подобного описанному подполковником Дэйлом. В боях против Р-40, который буквально по всем характеристикам уступал «Зеро», каждый бой завершался решительной победой наших пилотов.

 

Еще более странно выглядит другой отрывок из рапорта Дэйла. Однажды ночью Токийское радио сообщило: «Сотни Р-40 атакуют повсюду. Это новый истребитель Кертисса, вооруженный 6 пушками». Кацутаро Камия, который в то время отвечал за передачи на коротких волнах для англоязычных слушателей, сказал мне, что такого сообщения никто не передавал. Камия добавил, что в этом просто не было нужды, ведь в то время наши войска одерживали постоянные победы. Рапорт подполковника Дэйла о его воздушных победах ничуть не более правдив, чем «потопление» линкора «Харуна» капитаном Келли.

 

 

Глава 11

 

В начале марта 1942 года 150 пилотов истребительного авиакорпуса «Тайнань», которые были разбросаны по всем Филиппинам и Индонезии, снова собрались вместе на острове Бали в Ост-Индии. Полный захват Индонезии уже стал совершенно неизбежным. Японские оккупационные силы на острове состояли всего лишь из одной пехотной роты. Термин «оккупация» здесь не совсем уместен, так как японцы обнаружили, что местное население острова дружески относится к ним.

 

Бали казался похожим на рай. Погода была отличной, а остров выглядел самым красивым из всех, какие я видел на Тихом океане. Вокруг нашего аэродрома все было покрыто буйной растительностью, и нас радовали горячие ключи, которые били среди скал. Так как мы временно оказались прикованы к земле, то решили ненадолго предаться развлечениям.

 

Однажды после обеда мы сидели в своем «клубе», когда услышали гул моторов приближающегося тяжелого бомбардировщика. Это встревожило нас. Один из летчиков подбежал к окну и тут же шарахнулся назад, выпучив глаза. «Эй! Это В-17! И он заходит на посадку!»

 

Мы бросились к окну, столпившись возле него. Так и было, хотя этого быть не могло! Гигантская «Летающая Крепость» выпустила шасси и закрылки и сбросила газ, чтобы облегчить себе приземление. Я протер глаза. Это просто галлюцинация! Откуда прилетел этот самолет?

 

Но… все происходило в действительности. Самолет сел, слегка подпрыгнув, когда колеса коснулись земли. Скрип тормозов ударил по ушам. В ту же секунду мы кинулись к двери, взволнованные перспективой детально ознакомиться с грозным американским бомбардировщиком. Приземлиться здесь этот самолет мог лишь в одном случае: он был захвачен нами.

 

Но треск пулеметов остановил нас. Кто-то крикнул: «Американские солдаты!» В-17 не был захвачен! Его пилот по ошибке сел на нашем аэродроме, и какой-то дурак обстрелял  его еще до того, как самолет закончил пробежку.

 

Едва пулемет успел сделать десяток выстрелов, как все четыре мотора бомбардировщика взревели во весь голос, и над аэродромом словно гром прогремел. В-17 помчался по взлетной полосе и исчез в облаке пыли, когда пилот поднял его в воздух. А потом исчез вдали.

 

Мы стояли, оглушенные. Совершенно исправный В-17 сам пришел прямо к нам в руки, и такая невероятная возможность была упущена только потому, что у кретина за пулеметом вдруг зачесались руки. Мы толпой побежали к позициям пехотинцев. Несколько пилотов уже едва сдерживались. Один унтер-офицер совершенно потерял самообладание. «Какой поганый идиот и сукин сын стрелял из пулемета?!» – заорал он.

 

Из-за бруствера поднялся невозмутимый сержант. «В чем дело? Это был вражеский самолет. У нас приказ сбивать вражеские самолеты, а не приветствовать их!»

 

Нам пришлось держать пилота. Побелевший от гнева, он вполне мог прикончить сержанта. Пехотный лейтенант услышал крики и прибежал выяснить, что происходит. Когда ему рассказали всю историю, он низко поклонился и смог сказать лишь одно: «Я не знаю, как извиниться за глупость своих солдат».

 

Следующие несколько дней мы занимались только тем, что на все корки ругали армию и проклинали потерю бесценного трофея. Сегодня, разумеется, это происшествие вызывает только смех. Но в 1942 году «Летающие Крепости» были самым грозным нашим противником среди всех самолетов союзников.

 

Через неделю напряженные отношения между флотскими летчиками и армейским гарнизоном накалились еще больше. В это время мы не совершали боевых вылетов и постепенно начали терять терпение. Это напряженное положение однажды ночью завершилось взрывом, когда я, лежа в постели, закурил сигарету, совершенно забыв про затемнение.

 

Немедленно снаружи кто-то закричал: «Прекрати курить, ты, глупый ублюдок! Разве ты не знаком с приказом?»

 

Лежавший рядом со мной летчик 3 класса Хонда вскочил на ноги и бросился к двери. Он сразу схватил солдата за горло, громко ругаясь. Мой ведомый Хонда привык действовать быстро и резко, если только что-то угрожало мне. Я побежал следом за ним, но опоздал. Хонда потерял контроль над собой, и прежде чем я подбежал к нему, послышался звук сильного удара, а затем глухой шлепок, когда потерявший сознание солдат рухнул на землю.

 

Хонда взбесился. Он отбежал от казармы и стоял на траве, крича изо всех сил: «Выходите, армейские ублюдки! Это я, морской летчик Хонда! Выходите и деритесь, поганцы!»

 

Два солдата выскочили из своей казармы и кинулись на Хонду. Я увидел, как он улыбнулся, повернулся и с радостным воплем набросился на них. Завязалась потасовка, снова раздались удары, а потом Хонда поднялся на ноги. Он стоял с видом триумфатора над двумя поверженными телами.

 

«Хонда! Прекрати это!» – крикнул я, но бесполезно. Из казармы выбегали все новые солдаты. Счастливый Хонда начал новую битву. Но следом за своими солдатами прибежал пехотный лейтенант и погнал их назад. Нам он не сказал ни слова, но мы могли слышать, как он ругает солдат. «Вы должны сражаться с врагами, идиоты! Не со своими соотечественниками. А уж если вы начали драться, то выбирайте себе противника по силам. Это же пилоты. Каждый из них самурай, и для них нет ничего лучше, чем драка», – шипел он.

 

На следующее утро лейтенант пришел в наш клуб, и мы внутренне напряглись, ожидая нагоняя за свое поведение. Однако лейтенант улыбнулся и сказал: «Господа, я счастлив сообщить вам приятную новость. Наше армейское подразделение в Бандунге на Яве захватило совершенно исправный бомбардировщик В-17».

 

Мы дружно взревели. В-17 в пригодном для полета состоянии!

 

Лейтенант помахал руками, прося тишины. «К несчастью, Токио приказал немедленно отправить бомбардировщик в Японию. Я получил сообщение о захвате самолета лишь после того, как бомбардировщик этим утром улетел в метрополию».

 

Разочарованные возгласы и ругательства встретили это сообщение. Лейтенант поспешно добавил: «Однако заверяю вас, что я постараюсь получить для вас как можно больше информации о захваченном самолете». Он козырнул и поспешно вышел из комнаты.

 

Мы были в отчаянии, так как потеряли хотя бы какой-то шанс получить информацию, касающуюся захваченного В-17. Что касается взаимодействия армии и флота, то левая рука никогда не подозревала, что делает правая в этот момент.

 

Прошла еще неделя, а мы по-прежнему сидели на земле. Даже мирная атмосфера Бали постепенно начала действовать нам на нервы. Вероятно, при других обстоятельствах мы наслаждались бы вынужденным бездействием, но мы прибыли сюда, чтобы сражаться. Несколько лет я учился только одному – драться, поэтому сейчас и я, и остальные пилоты рвались снова в воздух.

 

Однажды утром в нашу казарму примчался запыхавшийся пилот. Он принес потрясающие новости. Ротация! Пока это был только слушок, но он говорил, что часть из нас будет отправлена обратно в Японию. Все тут же начали подсчитывать время, проведенное на заморских театрах.

 

Я полагал, что из всех, кого следует отправить домой, я должен был стать самым первым. Я отправился из Японии в Китай в мае 1938 года и, если вычесть год выздоровления после ранения, я провел на заморских ТВД 35 месяцев. Когда я сообразил, что вполне реально могу оказаться дома, меня сразу охватила страшная тоска по родным. Всю вторую половину дня я провел, перечитывая письма от Фудзико и матери. Они много и подробно писали о торжествах в Японии по случаю взятия Сингапура в феврале, а также о других празднествах, которыми отмечались наши победы. Вся Япония ликовала при сообщениях о сенсационных победах наших вооруженных сил, особенно в воздухе. Скоро я снова смогу увидеть Фудзико, самую прекрасную девушку, которую я когда-либо встречал. Я видел ее всего один раз, но мысль, что возможно – или даже вероятно – она станет моей невестой, делала меня счастливым.

 

В отличие от многих других слухов сообщение о предстоящей ротации оказалось правдивым. 12 марта из Японии прилетел капитан-лейтенант Тадаси Накадзима и сообщил эскадрилье, что становится ее новым командиром вместо лейтенанта Эйдзо Синго. «Лейтенант Синго сменен в порядке ротации. А сейчас я зачитаю вам имена тех пилотов, которым приказано вернуться в Японию».

 

Пока Накадзима зачитывал список, стояла мертвая тишина. Мою фамилию не назвали первой, как я надеялся. Ее не назвали второй и третьей. Я слушал, не веря собственным ушам, но командир зачитал список из 70 фамилий, а моей среди них не оказалось! Я был потрясен и оскорблен. Я не мог понять, почему меня исключили из списка пилотов, которые возвращаются в Японию. Ведь я провел за морем больше времени, чем любой из них!

 

Немного позднее я подошел к новому командиру и спросил: «Господин капитан-лейтенант, я понимаю, что моего имени нет среди тех пилотов, которых отсылают домой. Не будете ли вы так добры, чтобы сказать мне, почему? Я не верю…»

 

Капитан-лейтенант Накадзима прервал меня, помахав рукой и улыбнувшись. «Нет, вы не отправитесь домой вместе с остальными. Вы нужны мне, Сакаи, и вы полетите вместе со мной. Мы передислоцируемся на новую базу, передовой аэродром, чтобы противостоять врагу. Мы полетим в Рабаул на острове Новая Британия. Насколько я знаю, вы лучший пилот этой эскадрильи, и вы полетите вместе со мной. Позвольте остальным людям вернуться домой и защищать родину».

 

На этом все и закончилось. Разговор пришлось прекратить. Существовавшая на флоте дисциплина не позволяла мне задать командиру больше ни одного вопроса. Я вернулся в свою казарму расстроенный, обозленный на весь мир и отчаявшийся увидеть Фудзико и моих родных. Лишь много месяцев спустя я узнал, что капитан-лейтенант Накадзима, выбрав меня в качестве своего пилота, фактически спас мне жизнь. Те пилоты, которые вернулись домой, позднее были переведены на авианосцы, отправившиеся к Мидуэю, где 5 июня японский флот потерпел сокрушительное поражение. Почти все летчики, покинувшие Бали, погибли.

 

Но следующие несколько недель стали для меня просто ужасными. Я расстроился и впал в отчаяние, а на всё это вдобавок наложились физические недомогания.

 

Нашим следующим пунктом назначения стал Рабаул, находящийся в 2500 милях на восток от Бали. Это было слишком много для истребителя «Зеро». Вместо того, чтобы перебросить группу пилотов на транспортном самолете, летающей лодке или даже на быстроходном военном корабле, нас загнали, как скот, на старый, грязный, тихоходный транспорт. Более 80 человек втиснулись на старую калошу, которая едва ползла со скоростью 12 узлов. В качестве защиты нам выделили лишь один небольшой сторожевик.

 

Никогда я не чувствовал себя таким беззащитным и уязвимым, как во время пребывания на этом судне. Мы не могли понять, чем думает высшее командование. Всего одна торпеда с затаившейся подводной лодки, всего одна 500-фн бомба с пикировщика, и этот дряхлый транспорт разлетится на тысячу кусков! В это было трудно поверить, но факт остается фактом. Командование решило рискнуть половиной летчиков-истребителей на этом театре, в том числе имеющими огромный боевой опыт, загнав их на этот плавучий антиквариат. Недовольный и мрачный, я окончательно пал духом, кроме того, еще и заболел. Я провалялся на своей койке в трюме корабля весь двухнедельный переход от Бали до Рабаула.

 

Корабль трещал и стонал, выписывая противолодочный зигзаг. Каждый раз, когда мы пересекали кильватерную струю сторожевика, корабль кренился и шатался, словно пьяный. Условия в трюме были просто чудовищными. Жара стояла невыносимая. Все 2 недели я лежал, промокший до нитки, так как пот струился буквально ручьями. В трюме тошнотворно воняло краской, и заболели буквально все пилоты, находившиеся вместе со мной. После того как мы прошли мимо острова Тимор, уже занятого нашими войсками, сторожевик внезапно развернулся и растаял вдали. Но теперь я болел уже всерьез. Временами мне казалось, что я умираю, и я надеялся, что смерть избавит меня наконец от ужасных страданий.

 

Но даже самые тяжелые испытания приносят хоть какую-то награду. Все путешествие рядом со мной находился юный лейтенант, недавно назначенный командиром моего звена. Лейтенант Дзунити Сасаи был одним из самых замечательных людей, которых я когда-либо встречал. Он закончил Военно-морскую академию, а потому был незнаком с проблемами, которые приходилось решать унтер-офицерам. Кастовая система флота была настолько жесткой, что даже если бы мы подыхали в трюмах, от лейтенанта совсем не требовалось там находиться, как кто-то мог бы подумать. Но Сасаи оказался совсем иным человеком. Он махнул рукой на неписаный закон, согласно которому офицерам не разрешалось заводить друзей среди нижних чинов. Пока я стонал и метался в горячке, обливаясь вонючим потом, Сасаи сидел рядом и старался облегчить мои страдания, как только мог. Каждый раз, когда я открывал глаза, я сталкивался с его ясным и приветливым взглядом. Его дружелюбие и оказанная им помощь помогли мне перенести изнурительное путешествие.

 

Наконец транспорт бросил якорь в гавани Рабаула, главного порта Новой Британии. Со вздохом облегчения я выполз из трюма на причал. И тут я не поверил собственным глазам. Если Бали был земным раем, то Рабаул словно вынырнул из самых глубин ада. Наша авиагруппа должна была базироваться на узкой и пыльной взлетной полосе. Это был самый плохой аэродром, который я когда-либо видел. Совсем рядом с этим якобы аэродромом на 700 футов вверх поднимался конус вулкана. Каждые несколько минут земля содрогалась, вулкан глухо ворчал, а потом выплевывал кучу камней и облако густого, удушливого дыма. Позади вулкана стояли унылые и голые горные пики, лишенные даже признаков растительности.

 

Как только мы покинули корабль, пилотов увезли на аэродром. Пыльная дорога, по которой мы катили, ушла на несколько дюймов вглубь слоя вулканического пепла, покрывающего землю. Взлетная полоса была запущенной и грязной. При каждом шаге из-под ног взлетали облачка пыли и пепла. У пилотов невольно вырвались возгласы отчаяния, когда они увидели припаркованные там истребители. Старые машины с открытыми кабинами и неубирающимся шасси! Опять «Клод»! Я снова почувствовал себя хуже и просто упал. Лейтенант Сасаи сразу отправил меня в полудостроенный госпиталь на холме рядом с аэродромом.

 

Но уже на следующее утро я узнал, что Рабаул ни в коей мере не является местом ссылки, как мне сначала показалось. Рабаул находился не на периферии войны, а в самом ее центре.

 

Когда я еще спал, неожиданно раздался сигнал воздушной тревоги. В окно я увидел дюжину двухмоторных бомбардировщиков «Мэродер», которые летели над гаванью на очень малой высоте. Они метко всадили несколько бомб в транспорт «Комаки Мару», на котором мы только что прибыли с Бали. Экипаж разгружал трюмы, когда появились В-26, и матросы разбежались по всему причалу и даже попрыгали в воду, чтобы укрыться от них. Через несколько секунд пылающий, изуродованный транспорт лег на дно. После этого бомбардировщики, на которых были видны австралийские опознавательные знаки, занялись аэродромом и припаркованными там самолетами. 3 дня подряд «Мэродеры» возвращались, чтобы отбомбиться по аэродрому и вообще по всему, что имело неосторожность двигаться. Они медленно летели на малой высоте, а их стрелки развлекались пальбой по чему попало. Ни один человек не мог высунуть нос наружу, так как немедленно навлекал на себя огонь нескольких тяжелых пулеметов.

 

Эти атаки оказались лучшим лекарством для меня. По крайней мере, в Рабауле можно было надеяться на схватки, которые вытащат меня из болота, в которое я погрузился, проведя несколько недель на земле. Я начал упрашивать доктора немедленно выписать меня из госпиталя. Я уже предвкушал, как сожму в ладонях ручку управления «Зеро».

 

Но доктор только рассмеялся. «Вы проведете здесь еще несколько дней, Сакаи. Нет смысла выписывать вас сейчас. У нас просто нет истребителей. Когда прибудут самолеты, я тут же вас выпущу».

 

Через 4 дня я почувствовал себя значительно лучше и покинул госпиталь. Вместе с 19 другими пилотами я поднялся на борт четырехмоторной летающей лодки, которая прибыла в этот день утром. Скоро мы снова были в воздухе. Дело в том, что авиатранспорт «Касуга» доставил 20 новых истребителей для нашей эскадрильи. Однако постоянные вражеские налеты помешали «Касуге» прибыть в Рабаул, и вместо этого транспорт ожидал у острова Бука в 200 милях от Рабаула. Гидросамолет должен был доставить нас туда.

 

А через 2 часа мы вернулись в Рабаул, ликующие, как мальчишки. Только вместо игрушек мы получили 20 новеньких истребителей, полностью заправленных, вооруженных и готовых к бою. Однако вражеский самолет-разведчик в тот же день заметил наши истребители, стоящие на полосе, и удрал, прежде чем мы успели взлететь. В Рабауле снова стало тихо, если не считать постоянного ворчания вулкана.

 

В течение следующих нескольких недель в Рабаул потоком шли новые истребители и бомбардировщики. Командование наращивало силы авиации, чтобы начать воздушное наступление против Австралии и Порт-Морсби на Новой Гвинее. Нам сообщили, что планом операции предусматривается полная оккупация Новой Гвинеи.

 

В начале апреля 30 летчиков авиакорпуса «Тайнань» были переведены на новую авиабазу Лаэ, расположенную на восточном берегу Новой Гвинеи. На новое место нашу группу повел капитан 1 ранга Масахиса Сайто. Так началась одна из самых жестоких воздушных битв всей Тихоокеанской войны. Находясь всего в 180 милях от главного бастиона союзников в Порт-Морсби, мы сразу начали сопровождать бомбардировщики, которые прилетали из Рабаула, чтобы атаковать вражеские позиции в этом районе. Такие налеты производились почти ежедневно. Однако война перестала быть односторонней. Очень часто в тот самый момент, когда мы бомбили Порт-Морсби, истребители и бомбардировщики союзников наносили удар по Лаэ. Отвага пилотов союзников поразила нас, они охотно принимали бой. Каждый раз во время атаки Лаэ мы встречали их, и несколько самолетов союзников либо получали повреждения, либо вообще не возвращались на базу. Наши налеты на Порт-Морсби наносили союзникам дополнительные потери.

 

Особо следует подчеркнуть, что летчики-истребители союзников без колебаний принимали бой. Несмотря на соотношение сил, их истребители сразу бросались в атаку. При этом они прекрасно понимали, что их самолеты уступают по своим летным характеристикам «Зеро». Более того, почти все наши пилоты были закаленными ветеранами. Эти два фактора давали нам ощутимое преимущество. Но нам приходилось сражаться с отважным противником. Вряд ли они уступали тем из наших летчиков, которые 3 года спустя начали отправляться в полеты, из которых не было возврата.

 

 

Глава 12

 

8 апреля я вылетел вместе с 8 другими пилотами из Рабаула на новую базу в Лаэ. Когда я кружил над аэродромом, то начал ворчать. Где ангары, где ремонтные мастерские, где вышка управления полетами? Где вообще аэродром? Только маленькая, грязная взлетная полоса. Я чувствовал себя так, словно сажусь на палубу авианосца. С трех сторон полосу окружали зубчатые горные хребты Папуа, с четвертой, откуда я заходил на посадку, ее ограничивал океан.

 

21 пилот прилетел сюда несколько дней назад, и сейчас они встречали нас в конце полосы, когда мы рулили к местам стоянки самолетов. Хонда и Ёнекава, мои ведомые во время боев за Яву, первыми приветствовали меня.

 

«Добро пожаловать, Сакаи! – крикнул Хонда, широко улыбаясь. – Самое чудесное место в мире приветствует тебя!»

 

Я посмотрел на Хонду. Он, как обычно, шутил, хотя я не видел никаких поводов для веселья в этой проклятой дыре. Взлетная полоса имела длину не более 3000 футов и шла перпендикулярно горному склону почти до самой воды. Рядом с пляжем находился маленький ангар, весь изрешеченный осколочными и пулевыми пробоинами. В траве валялись проржавевшие обломки 3 австралийских транспортных самолетов, и повсюду виднелась разбитая техника. В прошлом месяце во время высадки десанта наши самолеты не раз бомбили и обстреливали ангар.

 

Аэродром Лаэ использовался австралийцами для доставки снабжения и вывоза золотой руды, добытой в копях Кокода, расположенных далеко в горах Оуэн Стэнли. Добраться до копей по земле было почти невозможно, так как густые, влажные джунгли и крутые горные склоны вставали на пути. Маленькая гавань была такой же заброшенной, как аэродром. Небольшое судно водоизмещением около 500 тонн, тоже австралийское, лежало на дне, глубоко погрузившись в ил. Из воды рядом с маленьким пирсом торчали его корма и мачта. Это был единственный корабль поблизости. Я был убежден, что Лаэ – это худший из всех аэродромов, какой я когда-либо видел, не исключая Рабаула и даже передовых аэродромов в Китае.

 

Однако ничто не могло ухудшить настроение Хонды. «Говорю тебе, Сабуро, – настаивал он, – что ты прибыл в лучшие охотничьи угодья на земле. Не позволяй аэродрому или джунглям обмануть тебя. Нам никогда еще не подворачивалась такая удобная возможность пополнить счет». При этом он продолжал улыбаться. Хонда говорил совершенно серьезно, ему действительно здесь нравилось. Он объяснил, что летчики с этой забытой богом базы вели воздушные бои 2 дня подряд перед нашим прибытием. 5 апреля 4 «Зеро» из Лаэ сопровождали 7 бомбардировщиков, атаковавших Порт-Морсби, и сбили 2 вражеских истребителя, потеряв один свой. На следующий день в полет снова отправились 4 истребителя. Торжествующие пилоты сообщили, что сбили 5 вражеских самолетов. Вчера, 7 апреля, 2 «Зеро» перехватили 3 вражеских бомбардировщика на Саламауа и во время погони сбили 2. Третий был вероятно сбит. Но вражеские стрелки захватили с собой один «Зеро».

 

Для Хонды бой был самым важным в жизни делом. Его совершенно не волновало, что летать приходилось из гнусной дыры. Ему на это было наплевать.

 

Во второй половине дня мы собрались на аэродроме возле командного пункта для инструктажа. Я использую слова «командный пункт» в переносном смысле, потому что его не существовало. Этот «командный пункт» можно было бы назвать хижиной, если бы у него были хотя бы стены! Имелся хилый навес, с которого свисали циновки, служившие и стенами, и дверями. Помещение было не слишком большим, и когда собирались все 30 летчиков, там едва хватало места. Посреди хижины стоял грубый стол, наспех сколоченный из досок. Освещали «командный пункт» несколько свечей и одна керосиновая лампа. Телефоны работали от батарей.

 

После того как капитан 1 ранга Сайто проинструктировал нас, мы отправились в казарму. Рядом с командным пунктом я увидел все автомобили, имевшиеся в Лаэ. Первым из них был древний, ржавый, скрипящий «Форд», вторым – полуразвалившийся грузовик и третьим – цистерна-заправщик. Они обслуживали всю базу. Ангаров на аэродроме не было. Мы не имели даже вышки управления полетами! Однако, к моему сильному разочарованию, Лаэ не сумел остудить пыл Хонды и Ёнекавы. Хонда подхватил мой вещевой мешок и, пока мы шли к казарме, весело напевал. По пути Ёнекава показывал мне местные достопримечательности.

 

200 моряков обслуживали зенитки, расставленные вокруг аэродрома. Они-то и составляли весь гарнизон Лаэ. Эти 200 человек, 100 человек авиамехаников и 30 пилотов составляли все японские войска, находившиеся в Лаэ. За все время нашего пребывания там и до захвата Лаэ союзниками в 1943 году не делалось никаких попыток обустроить базу. Точно так же туда не перебрасывали никаких войск.

 

20 унтер-офицеров и 3 рядовых летчика набились в одну хижину. Это так называемое здание имело размеры 6 на 10 ярдов. В центре стоял стол, который мы поочередно использовали для еды, письма, чтения. Вдоль стен вплотную стояли походные кровати. Несколько свечей составляли все освещение. Эта казарма была типичной туземной хижиной, пол которой был поднят над землей на 5 футов. Подниматься в нее приходилось по шаткой лестнице. Позади казармы стояла большая цистерна с водой. Солдаты срезали днище бочки из-под топлива и превратили ее в импровизированную ванну. Существовало неписанное правило, чтобы все летчики каждую ночь обязательно принимали ванну. Еще несколько взрезанных топливных бочек использовались на кухне и для стирки.

 

К кухне был приписан вестовой. Он был очень занятым человеком, так как кормить в течение дня 65 человек было совсем не просто. Однако, несмотря на напряженные бои, которые длились несколько следующих недель, каждый летчик находил время ежедневно выстирать свое белье. Мы могли жить в грязной дыре, но ни один человек не желал зарастать грязью.

 

Неподалеку от вкопанных в землю бочек солдаты вырыли примитивные щели, которые служили бомбоубежищами. Когда появлялись вражеские бомбардировщики, они летели над самыми деревьями, чтобы застать нас врасплох. Но убежища заполнялись в рекордно короткий срок людьми, которые поспешно выпрыгивали из хижин, бочек-ванн и туалетов.

 

Мы жили в 500 ярдах к востоку от аэродрома и к самолетам нам приходилось добираться пешком. Такая роскошь, как доставка на автомобиле, появлялась, лишь когда приходил приказ на срочный взлет. Тогда «Форд» забирал нас.

 

В 500 ярдах к северо-востоку от полосы находилась офицерская казарма. Их хижина была точно такой же, как наша. Единственным преимуществом офицеров было то, что в хижине жили всего 10 человек. Они пользовались всеми теми же удобствами, но их было вдвое меньше. Командир базы, его заместитель и помощник жили в крошечной хижине, стоящей рядом с офицерской.

 

В течение 4 месяцев каждый день мы выполняли практически одни и те же задания, которые быстро превратились в занудную рутину. В 02.30 поднимались механики и техники, которые начинали готовить наши истребители. Через час ординарцы будили пилотов.

 

Завтракали мы обычно в хижине и лишь иногда – на воздухе рядом с командным пунктом. Наше меню было однообразным и неизменным. Чашка риса, суп из соевой пасты с сушеными овощами и маринованные огурцы составляли завтрак. В первый месяц рис мешался с совершенно несъедобным ячменем, чтобы экономить запасы. Однако после 4 недель непрерывных боев нам перестали подавать ячмень. Но в любом случае наш паек в Лаэ был совершенно недостаточным.

 

После завтрака 6 пилотов шли к самолетам, прогревали моторы и готовили их к взлету. Предполагалось, что это будут перехватчики. Они стояли в конце взлетной полосы, готовые к немедленному старту. В Лаэ мы никогда не проводили разведывательных полетов, а о существовании радара даже не подозревали. Но 6 истребителей могли подняться в воздух в считанные секунды.

 

Те пилоты, которые не участвовали в намеченных вылетах, ждали вокруг командного пункта. Так как обсуждать было решительно нечего, кроме воздушных боев, чтобы скоротать время, мы играли в шахматы и шашки.

 

В 8 утра группа «Зеро» поднималась в воздух для патрулирования. Отправляясь на охоту, они летели к позициям противника самым коротким маршрутом вдоль долины Морсби. Если приходило задание сопровождать бомбардировщики, мы летели на юго-восток вдоль берега Папуа и встречались с бомбардировщиками где-то в районе Буны.

 

В полдень мы обычно возвращались в Лаэ на ленч. Но это была не та трапеза, ради которой стоило возвращаться. Еда была той же самой, а вдобавок точно такую же мы получали на ужин. Ленч состоял из чашки вареного риса и порции консервированной рыбы или мяса. Офицеры питались немногим лучше. Их пайки были точно такими же, но 5 ординарцев усердно старались, что офицерская еда хотя бы выглядела иначе.

 

В промежутках между 3 официальными приемами пищи пилоты закусывали фруктами, пили сок, сосали конфеты, чтобы как-то компенсировать нехватку витаминов и калорий в пайке.

 

Примерно в 5 вечера все пилоты собирались для ежедневных занятий гимнастикой. Физические упражнения требовались, чтобы сохранить наши тела сильными и подвижными, а реакцию быстрой. После групповых упражнений все летчики, которые не должны были дежурить на аэродроме, расходились по казармам, чтобы поужинать и вымыться. У них еще оставались 2 – 3 часа для того, чтобы почитать и написать письма домой. К 8 или 9 вечера мы уже лежали на койках.

 

Все развлечения носили импровизированный характер. Пилоты часто играли на гитарах, укулеле, аккордеонах, гармониках, собирались вместе, чтобы попеть японские песни.

 

Если на базе в Рабауле имелось достаточное количество туземцев, которые использовались на различных работах, нам в Лаэ везде и всюду приходилось обходиться собственными силами. Самая ближайшая деревня находилась на расстоянии 2 мили, и мы не могли ни уговорами, ни силой заставить туземцев находиться на аэродроме, который почти ежедневно подвергался налетам вражеской авиации. Их пугали ревущие самолеты, треск пулеметов и разрывы бомб.

 

Такой была жизнь в Лаэ. Отвратительная жратва и тяжелая ежедневная работа стали привычной рутиной. Почту нам не доставляли, и отдыхать было просто негде. Женщины? В Лаэ буквально все спрашивали: «А что это такое?»

 

 Однако наш моральный дух оставался высоким. В нашей повседневной жизни определенно не хватало удобств, даже самых необходимых, но это никого не огорчало. Мы находились здесь не для того, чтобы развлекаться, а для того, чтобы сражаться. Мы желали сражаться. В конце концов, для чего нужны летчики-истребители, если не для того, чтобы уничтожать вражеские самолеты в бою? На Бали, который можно с полным основанием назвать земным раем, люди постоянно ворчали. Там мы сидели на земле, и связанные крылья наших «орлов» были для нас самым тяжелым наказанием.

 

Следует напомнить, что личный состав истребительного отряда в Лаэ не походил на летчиков других авиабаз. Каждый из нас прошел тщательный отбор. В Лаэ наши офицеры собрали тех, кто жаждал только одного – надавить гашетку пушки, когда «Зеро» пристроится в хвост вражескому самолету.

 

11 апреля я снова побывал в бою. Возвращение оказалось очень удачным, так как в первый раз мне удалось за один день сделать «дуплет». Перспектива снова вступить в бой после 2 месяцев вынужденного безделья серьезно беспокоила меня. Еще накануне, 10 апреля, не предполагалось отправить меня в полет, я должен был оставаться на земле, когда остальные пилоты наслаждались ежедневными схватками. 6 наших истребителей сопровождали 7 бомбардировщиков к Порт-Морсби и сбили 2 вражеских бомбардировщика, попытавшихся улизнуть с аэродрома. Еще один был вероятно сбит. Позднее в тот же день 3 дежуривших «Зеро» взлетели с аэродрома Лаэ и успели перехватить несколько вражеских бомбардировщиков над Саламауа.

 

Наш вылет 11 апреля был, скорее, ознакомительным. Вместе с 8 другими пилотами, только что прибывшими в Лаэ, мы взлетели, построились тремя клиньями и полетели в Порт-Морсби. Во время полета вдоль побережья мы постепенно набирали высоту. Погода была отличной, белые песчаные пляжи сверкали на солнце. Затем перед нами возник хребет Оуэн Стэнли, поднимавшийся на высоту 15000 футов над океаном. Несмотря на большую высоту, снег не покрывал вершины пиков, а на их склонах стояли стеной те же самые ужасные джунгли.

 

На высоте 16500 футов мы пересекли хребет. И сразу же мы оказались в совершенно ином мире. Вражеском мире. Я не сумел увидеть ни одного корабля на обширных, темно-синих просторах Кораллового моря. Вода была невероятного глубокого синего цвета, и простиралась во все стороны, насколько достигал глаз. Горный склон под нами опускался к югу, но более полого, чем возле нашего аэродрома. А в остальном все было точно так же.

 

Примерно через 45 минут после взлета у меня под крыльями замелькали постройки авиабазы Порт-Морсби. На земле я мог видеть большое количество самолетов различных типов. Многие из них рулили с летного поля на стоянки в джунглях, где они были бы укрыты от воздушного налета густой листвой, так как вражеский аэродром окружали настоящие заросли. Зенитные орудия молчали, вероятно, мы находились слишком далеко. Ситуация казалась благоприятной для обстрела аэродрома. Мы могли расстрелять самолеты на земле, прежде чем противник успеет спрятать их в укрытиях. Но приказ был четким: ознакомительный полет, в крайнем случае воздушный бой, и никаких обстрелов.

 

Мы пролетели над Порт-Морсби и повернули в сторону Кораллового моря. Спустя некоторое время мы повернули на обратный курс и снова пролетели над вражеской базой. Здесь мы с удивлением обнаружили, что вражеские пилоты и зенитчики по-прежнему нас полностью игнорируют.

 

Мы пролетели над аэродромом, теперь солнце оказалось у нас прямо за спиной. Следуя на крейсерской скорости, мы, наконец, заметили вражеские самолеты. Это были 4 истребителя Р-39, первые «Аэрокобры», которые я встретил. Они летели почти прямо на нас, на расстоянии 3 мили и чуть левее. Было невозможно сказать, заметили они нас или нет. Я сбросил свой подвесной бак и дал полный газ, два моих ведомых последовали за мной. Я поравнялся с головным истребителем и жестом сообщил лейтенанту Сасаи о замеченных самолетах, попросив прикрыть нашу атаку. Сасаи махнул рукой вперед, показывая: «Атакуйте. Мы вас прикроем».

 

«Аэрокобры» никак не реагировали. Нам повезло. Так как ослепительное солнце било прямо в глаза американским пилотам, они не сумели заметить наши приближающиеся истребители. Р-39 летели двумя парами, первая находилась в 300 ярдах впереди второй.

 

Я поставил Хонду чуть позади и выше себя, а менее опытному Ёнекаве приказал следовать точно за моим истребителем. В это время мы находились всего в 500 ярдах от вражеских истребителей, доворачивая влево. Через несколько секунд мы были готовы атаковать. Если американцев по-прежнему будет слепить солнце, мы сможем сбить их прежде, чем они узнают о нашем присутствии.

 

Но в тот момент, когда я уже был готов ринуться в атаку, я решил нанести удар по-другому. Если я атакую их с пикирования, я потеряю преимущество солнца, находящегося позади меня. Вместо этого я сразу толкнул ручку вперед и бросил истребитель в пике. Хонда и Ёнекава держались за мной, как приклеенные. Мы снизились, круто развернулись и оказались в просто идеальной позиции.

 

Замыкающие американские истребители теперь находились чуть выше и впереди меня, не подозревая о нашем приближении. Солнце все еще слепило их, и я быстро сокращал дистанцию, ожидая, пока по цели просто невозможно будет промахнуться. Два Р-39 летели практически крыло к крылу, и на расстоянии 50 ярдов они заполнили кольца прицела. Вот! Я нажал гашетку пушки, и через пару секунд с первой «Аэрокоброй» было покончено. Снаряды ударили в центр фюзеляжа. Полетели куски металла. Из самолета вырвалась струя пламени, повалил дым.

 

Я скользнул на крыло и взял на прицел вторую «Аэрокобру». Снова снаряды попали в цель, взорвавшись внутри фюзеляжа. Обе «Аэрокобры» сразу потеряли управление.

 

Я выровнял истребитель и сразу же заложил крутой вираж, готовясь пристроиться в хвост двум ведущим истребителям. Но бой уже закончился! Оба Р-39, кувыркаясь, летели к земле, ярко пылая и волоча за собой хвосты дыма. Они были сбиты так же быстро, как та пара, которую я застиг врасплох. Я увидел один «Зеро», выходящий из пике. Им управлял Хироёси Нисидзава. Второй «Зеро», добившийся успеха, пилотировал Тосио Ота. Он уже свечой шел вверх, чтобы пристроиться к группе.

 

Было трудно поверить, но весь бой длился не более 5 секунд, и 4 вражеских истребителя уже догорали на земле внизу. Особенно приятно было то, что победы одержали молодые пилоты. Нисидзаве исполнилось 23 года, а Оте – только 22.

 

Здесь необходимо дать небольшое пояснение. Как говорилось ранее, все пилоты в Лаэ были отобраны специально. Самым главным критерием были их летные способности. Но эти двое молодых пилотов выделялись даже среди тех, кто летал со мной. Многие из нас были закаленными в боях ветеранами, поэтому новички учились очень быстро. Нисидзава и Ота показали себя блестящими пилотами. Позднее они оба стали, как и я, лучшими асами Тихоокеанской войны. Очень часто мы летали вместе, и остальные пилоты называли нас «тройкой чистильщиков».

 

Нисидзава и Ота, с моей точки зрения, вполне заслуживают, чтобы их назвали гениями пилотажа. Они не пилотировали свои истребители, они просто становились частью своего «Зеро». Летчики буквально сливались каждой клеточкой с истребителем, и со стороны начинало казаться, что самолет ведет себя, как разумное существо. Они были одними из величайших японских летчиков.

 

Оба летчика видели себя только в роли пилотов истребителей. Все было подчинено одной задаче – повышать свои боевые качества. Их умение делало их страшными противниками. Даже против истребителя, который превосходил «Зеро» по своим характеристикам – такие мы постоянно встречали в конце войны, – их доблесть позволяла им нападать на несколько вражеских самолетов и выходить из схватки победителями.

 

Хироёси Нисидзава стал величайшим японским асом. Однако он таковым совершенно не казался. При первом взгляде на Нисидзаву любой невольно начинал его жалеть. Этому человеку самое место было на больничной койке. Он был высоким для японца, ростом почти 173 см, но при этом весил всего 64 кг, и казалось, что кости вот-вот проткнут кожу. Нисиздава почти постоянно болел малярией и страдал от тропических язв. Его лицо всегда было бледным.

 

Несмотря на искреннее восхищение других пилотов, Нисидзава мало кого удостаивал своей дружбы. Он замыкался в себе, и эту скорлупу ледяного недружелюбия пробить было почти невозможно. Очень часто за целый день Нисидзава не произносил ни одного слова. Он вполне мог не ответить на обращения своих ближайших друзей, людей, вместе с которыми он летал и сражался. Мы привыкли к тому, что он постоянно прогуливается в одиночестве, отдельно от своих друзей, молчаливый и печальный, хотя это было совершенно необычно для человека, вызывающего всеобщее восхищение. Если можно так выразиться, Нисидзава был «только пилотом». Он жил и дышал, чтобы летать, а летал он ради двух вещей. Первой была радость, которую он испытывал в этом странном и чудесном мире – небесах, а второй был бой.

 

Как только его самолет поднимался в воздух, этот странный и флегматичный человек сразу же неузнаваемо менялся. Его сосредоточенность, его молчание, его отстраненность исчезали так же быстро, как исчезает темнота на рассвете. Для всех, кто летал вместе с ним, он превращался в «Дьявола». В воздухе он становился непредсказуем, как всякий гений. Его истребитель покорно отзывался на каждое едва заметное прикосновение к ручке управления. Я никогда не видел, чтобы кому-либо удавалось сделать со своим истребителем то же самое, что вытворял Нисидзава со своим «Зеро». От его пилотажа буквально захватывало дух. Блестящее и непредсказуемое исполнение фигур заставляло сердце замирать. Он был птицей, но при этом летал так, как никаким птицам даже не снилось.

 

Нисидзава обладал необычайно острым зрением. Там, где все мы видели только небо, Нисидзава со своей сверхчеловеческой зоркостью мог различить крошечные точки вражеских самолетов. Он полностью оправдывал свою кличку «Дьявол», однако дьяволом он становился только среди лазури и облаков. Этот человек был одарен настолько, что все мы, даже я сам, признавали его гением полета.

 

Тосио Ота был его прямой противоположностью. Симпатичный юнец, Ота был дружелюбным и общительным. Он всегда был готов присоединиться к веселью, каким-то общим забавам, радостно смеялся над шутками. Ота инстинктивно чувствовал, кому из пилотов требуется помощь, и в небе, и на земле. Он был выше и плотнее меня, но, как и Нисидзава, не имел боевого опыта до прибытия в Лаэ. Хотя Ота ничуть не походил на Нисидзаву, его летное мастерство также было быстро признано всеми. Ота всегда летал в качестве ведомого командира эскадрильи, прикрывая его.

 

Ота ничуть не походил на образцовых героев. Он легко менял настроение, то впадая в грусть, то веселясь, очень быстро сходился с людьми. Аура героя совершенно не вязалась с его улыбающимся мальчишеским лицом. Такого парня скорее можно было встретить дома, где-нибудь в ночном клубе, а не на забытом богами аэродроме Лаэ. Однако его приятельские отношения со многими пилотами ничуть не снижали уважения, которое внушало его летное мастерство. Даже такой суровый человек, как Хонда, высоко ценил его, хотя Хонда, как и Ёнекава, боялись Дьявола и сторонились его.

 

 

Глава 13

 

Союзники начали гнать подкрепления и технику в Порт-Морсби все усиливающимся потоком. Поэтому наше верховное командование потребовало, чтобы мы проводили более частые и сильные атаки против аэродромов, наземных сооружений и порта.

 

17 апреля я в первый раз вылетел сопровождать бомбардировщики для атаки вражеских сооружений. Бомбардировщики прикрывали 13 «Зеро», а не 6 или 7, как обычно. Наши разведчики сообщили, что ожидается более сильное противодействие истребителей союзников, чем ранее.

 

Я беспокоился о своих пилотах. Морской летчик 1 класса Ёсио Миядзаки выглядел совсем изможденным после затяжного приступа диареи, и я не считал, что он готов летать. Но, несмотря на мои возражения, Миядзаки отказался оставаться на земле.

 

Сначала я всерьез опасался, что лихорадка помешает ему держаться в строю во время полета, но когда мы приблизились к Порт-Морсби, мои опасения улетучились. Миядзаки уверенно держался вместе с моей группой из 6 истребителей, которые прикрывали бомбардировщики сверху, и 7 остальными «Зеро».

 

Бомбардировщики летели на высоте 1600 футов, а мы – на 1500 футов выше. В таком строю мы и пересекли хребет Оуэн Стэнли. Вскоре показался Порт-Морсби. 7 «Зеро», державшиеся ближе к бомбардировщикам, прекратили змейки и круто пошли вверх, все еще держась тесной группой. Вскоре мы заметили истребители Р-40, которые пикировали с большой высоты, чтобы атаковать бомбардировщики. При виде поднимающихся им навстречу «Зеро» вражеские истребители смешали строй и шарахнулись в разные стороны.

 

Семерка наших истребителей вернулась на прежнее место. Под нашими бомбардировщиками замелькали вспышки пламени и появились клубки дыма, но зенитные снаряды рвались на 1500 футов ниже. Однако эти разрывы были зловещим признаком. Мы сразу нарушили строй и начали отчаянно маневрировать, чтобы уклониться от снарядов. Очень вовремя. Противник поставил вторую огневую завесу в опасной близости к нам, но все-таки недостаточно близко, чтобы повредить самолеты.

 

Уже когда мы снова заняли свое место в строю, бомбардировщики и их непосредственное сопровождение стали набирать высоту, выжимая из своих моторов всю мощность. Мы знали, что третий залп зениток придется в самый центр строя бомбардировщиков, если они будут и дальше лететь прежним курсом. Так и произошло. Снаряды с треском начали рваться там, где должны были оказаться наши самолеты. По неизвестным причинам американцы никак не отреагировали на наше изменение скорости и высоты. Почти каждый раз они стреляли с неизменной установкой прицелов. Они делали это с таким упрямством, что нам не составляло труда уклониться от их огня.

 

Бомбардировщики прошли над Порт-Морсби и начали плавно описывать широкую дугу, чтобы лечь на боевой курс. Это делалось для того, чтобы солнце оказалось сзади и не слепило пилотов и бомбардиров. Но едва бомбардировщики взяли курс на цель, как с высоты на нас обрушились 6 истребителей. Я дернул ручку на себя, поставив свой «Зеро» на попа. Остальные 5 истребителей послушно рванулись за мной, когда мы повернули прямо навстречу вражеской атаке. Но мы не получили возможности открыть огонь. Вражеские истребители отвернули и разлетелись в разные стороны, продолжая пикировать. Мы вернулись на свою позицию, но лишь 2 истребителя заняли свои места рядом со мной. Миядзаки и еще 2 пилота, вероятно, просто спятили. Они повернули вниз и оказались под бомбардировщиками.

 

Но у меня не было времени беспокоиться о Миядзаки. Вражеские зенитчики не оставляли попыток пристреляться, и в 1500 футах под бомбардировщиками снова появились клубки разрывов. Теперь они уже не могли уклоняться, потому что лежали на боевом курсе и бомбардиры ловили на перекрестия свои цели. Я надавил на педали и отвернул от того места, где должен был взорваться следующий залп. Затем бомбардировщики пропали, скрытые из вида огромным облаком дыма, появившимся на месте целой серии разрывов. А потом – это выглядело настоящим чудом – все 7 самолетов вынырнули из клубящегося дыма. Их бомбовые люки были открыты, и черные точки бомб уже летели вниз. Я проследил, как они описывают изящную кривую, набирая скорость. При взрыве бомбы выбрасывали фонтан дыма, в центре которого мелькала яркая вспышка.

 

Опорожнившись, бомбардировщики начали увеличивать скорость, чтобы выскочить из сплошной стены разрывов, а потом круто повернули влево. Миядзаки по-прежнему находился под ними, и это было очень опасное место. Но без радио (мы снимали рации, чтобы увеличить дальность полета) я не мог вернуть его на положенное место, а оставить бомбардировщики без прикрытия мы просто не осмелились.

 

Мы прошли Порт-Морсби и оставили позади разрывы зениток. Я с облегчением вздохнул. Слишком рано! Почти в миле над нами показался одиночный Р-40, который тут же начал пикировать с невероятной скоростью. Он спускался так стремительно, что я не успел даже пальцем шевельнуть. Вот американский истребитель находится выше нас, а в следующую секунду он, словно молния, бросился на бомбардировщики. Истребитель промелькнул в 600 ярдах впереди меня, и я вдруг понял, что он намерен пойти на таран!

 

Как американец проскочил между третьим и четвертым бомбардировщиками левого звена, я так и не понял. Это было просто невозможно, но это произошло. Ведя огонь из всех пулеметов, Р-40 прорезал строй бомбардировщиков и обрушил струю раскаленного свинца на самолет Миядзаки.

 

«Зеро» немедленно вспыхнул. На огромной скорости Р-40 пропал где-то внизу. Самолет Миядзаки начал плавное снижение, полыхая, как факел. А затем мелькнула ослепительная вспышка, которая разнесла «Зеро» на мелкие кусочки. Мы не сумели заметить ни одного обломка. Весь эпизод длился 3 или 4 секунды. Мы продолжали лететь домой. Над Буной наши истребители отделились от бомбардировщиков и направились в Лаэ.

 

Гибель Миядзаки стала тяжелой потерей для всех нас. Я был твердо убежден, что в начале войны индивидуальное мастерство наших пилотов было выше, чем у голландцев, австралийцев и американцев. Наша подготовка, которая проводилась до войны, была более тщательной, чем в любой другой стране. Для нас полет означал всё. Мы все свои силы отдавали изучению различных аспектов воздушного боя. И, разумеется, мы летали на истребителе, который был гораздо лучше вражеских. Однако в воздушных боях Второй Мировой войны индивидуальное мастерство совсем не гарантировало выживания. Разумеется, было много случаев, когда мы встречались с противником в воздушных дуэлях один на один, и тогда класс пилота приносил победу. Но такие поединки были исключением, а не общим правилом. Нашей самой большой слабостью в воздушных боях было то, что мы не умели действовать совместно. А именно это качество американцы тщательно отрабатывали во время войны.

 

Гибель Миядзаки, а также гибель еще 3 пилотов, сбитых в начале апреля, я склонен объяснять неспособностью наших пилотов действовать единой, сплоченной командой. При встрече с вражескими истребителями наши пилоты были склонны разлетаться в разные стороны, чтобы иметь свободу действий, пытаясь завязать индивидуальные поединки, как это было в Первой Мировой войне. Японские пилоты, даже в конце 30-х годов, самым важным качеством самолета-истребителя считали его способность вписаться внутрь вражеского виража. Маневренность ставилась выше всех остальных характеристик.

 

Какое-то время эта тактика еще действовала. Но значение умения вести индивидуальную схватку сводилось к нулю, когда противник отказывался драться по нашим правилам, либо когда упорное следование заранее составленному плану снижало эффективность одиночных атак.

 

Через 2 дня после гибели Миядзаки 7 бомбардировщиков В-26 атаковали Лаэ. К счастью, мы заранее получили сообщение об их приближении, и 9 истребителей поднялись в воздух, чтобы встретить противника, который шел на высоте всего 1500 футов. В течение часа мы гнались за «Мэродерами», обстреливая их. В конце концов выяснилось, что нам удалось сбить лишь 1 бомбардировщик. Остальные получили различные повреждения, но сумели спастись. Это был один из самых нелепых боев, который я когда-либо видел. 9 «Зеро» не наладили никакого взаимодействия. Вместо того, чтобы группой атаковать один или два бомбардировщика и разнести В-26 на куски сосредоточенным огнем, наши пилоты метались, как ошпаренные, пытаясь действовать самостоятельно. Несколько раз истребителям приходилось спешно отворачивать, прекращая стрельбу, чтобы избежать столкновения с другим «Зеро» или не попасть под огонь своего же товарища. Было просто чудом, чтобы мы не протаранили или не перестреляли друг друга.

 

К тому времени, когда мы приземлились в Лаэ, я просто кипел от злости. Я выпрыгнул из кабины «Зеро», оттолкнул в сторону своих механиков и приказал незадачливым пилотам построиться. В течение 15 минут я изощренно ругал их глупость, указав каждому на его ошибки, и подчеркнул, что лишь благодаря невероятному везению все мы сегодня вернулись в Лаэ живыми. Начиная с этого дня, мы каждый вечер проводили встречи, обсуждая, как улучшить взаимодействие. Эти совещания продолжались во время странной и совершенно неожиданной паузы в воздушных боях.

 

23 апреля Нисидзава, Ота и я отправились в разведывательный полет к Кайруку, новой вражеской базе чуть севернее Порт-Морсби. Мы обстреляли и сожгли несколько авианосных самолетов, обнаруженных на аэродроме. Нам было приказано только провести разведку, но соблазн оказался слишком велик. Особенно после того, как мы отвратительно действовали в воздушном бою.

 

После возвращения был получен приказ на следующий день отправить туда 15 самолетов для обстрела аэродрома. Мы обнаружили 6 бомбардировщиков В-26, 15 истребителей Р-40 и 1 Р-39, которые, судя по всему, намеревались покинуть базу. Мы уничтожили 2 бомбардировщика и 6 Р-40, Р-39 был вероятно уничтожен. После окончания этого одностороннего боя мы полетели дальше к Порт-Морсби и сожгли стоящую на якоре летающую лодку PBY. Вероятно, мое стремление наладить совместные действия было чрезмерно сильным – особенно потому, что летели такой большой группой – однако я закончил день, не сбив ни одного самолета. Ни одного самолета не сбил и Нисидзава, к своему огромному разочарованию.

 

На следующий день мы вернулись в Порт-Морсби. Несмотря на тяжелые потери накануне, противник оказал нам сильное сопротивление. 7 Р-40 отважились вступить в бой с нашими 15 истребителями. 6 вражеских самолетов рухнули на землю, объятые пламенем. Мы не понесли потерь, и когда небо было очищено, обстреляли аэродромы Порт-Морсби и Кайруку, уничтожив при этом 5 В-26 и 2 Р-40.

 

Очевидно, наша новая попытка добиться слаженности была эффективной. Но при этом она не принесла никакой выгоды лично мне и Нисидзаве. Уже два боя подряд, в которых другие пилоты увеличили свой счет, мы не сумели сбить ни одного самолета. Мы спорили до глубокой ночи, анализируя свои действия в бою. Мы пытались понять, что же делали не так. Все казалось правильным, но холодные факты говорили обратное. Ни одна наша пуля не попала в цель.

 

Следующий воздушный бой состоялся 26 апреля. Снова я вернулся, никого не сбив. И снова Нисидзава не сбил ни одного самолета, хотя другие пилоты уничтожили 3 Р-40.

 

Нисидзава был озадачен. Он махнул рукой на дистанционный прицел и вцепился в один Р-40, пилот которого отчаянно пытался избавиться от преследователя. Нисидзава подошел вплотную к американскому истребителю и открыл по нему огонь из пушек и пулеметов. И все-таки американец улизнул.

 

29 апреля было днем рождения императора Хирохито, и наш командир решил устроить небольшой праздник в честь этого события. Все люди, имевшие хоть какой-то опыт повара, были отправлены на кухню и приготовили самый лучший завтрак, какой позволяли наши скудные ресурсы. В предыдущие дни союзники даже не пытались бомбить Лаэ. Эта передышка и расслабленная обстановка праздника должны были заставить нас немного ослабить бдительность. Во всяком случае, союзники явно на это надеялись. В 07.00 мы едва заканчивали завтрак, как наблюдатели закричали: «Вражеские самолеты!» И немедленно утреннюю тишину нарушил противный нестройный лязг. Для подачи сигналов мы использовали ведра, канистры и мелкие тазы. В общую какофонию вплелись звуки двух горнов. Так работала наша система оповещения.

 

Мы помчались к взлетной полосе, но опоздали. Вокруг начали рваться бомбы. Мы посмотрели вверх и увидели старых приятелей – тяжелые бомбардировщики В-17. 3 самолета кружили на высоте 20000 футов. Они сбросили всего несколько бомб, но, учитывая большую высоту, точность бомбометания оказалась просто потрясающей. 5 «Зеро» превратились в пылающие обломки. Еще 4 истребителя были серьезно повреждены, их изрешетили осколки бомб. Из 6 подготовленных к взлету истребителей уцелели всего 2.

 

Ота и еще один пилот первыми добежали до них. В считанные секунды они запустили моторы и понеслись по взлетной полосе. Когда мы все добрались до своих самолетов, взлетать было уже поздно. 3 В-17 и 2 «Зеро» скрылись из вида. Учитывая большую скорость В-17, было бесполезно пытаться догнать их. Время тянулось мучительно медленно, мы дружно проклинали бомбардировщики и ждали, когда вернется Ота. Примерно через час одиночный «Зеро» пошел на посадку. Это был Эндо. «Мы атаковали их во время набора высоты и постарались сработать как можно лучше. Ота повредил один бомбардировщик и все еще стрелял по нему, когда у меня кончились боеприпасы. Поэтому я полетел домой».

 

Прошел еще час, но Ота так и не вернулся. Мы уже начали беспокоиться. Ота был другом практически каждого из нас. Блестящий пилот, он осмелился в одиночку атаковать 2 сильно вооруженных В-17. Эндо чуть не рвал на себе волосы и называл себя дураком за то, что рискнул оставить Оту одного.

 

Прошли еще 15 минут, и капитан 1 ранга Сайто высунул голову из командного пункта и радостно крикнул нам: «Эй! С ним все в порядке! Ота только что радировал из Саламауа. Он точно сбил один В-17, но сел, потому что кончилось топливо. Скоро он вернется».

 

Чудесная новость! Однако у нас еще осталось незаконченное дело. 6 летчиков, включая Нисидзаву и меня, были выбраны, чтобы «вернуть поздравления по случаю дня рождения императора» в Порт-Морсби. Мы чувствовали бы себя увереннее, если бы имели 16 «Зеро». Однако наши 6 «Зеро» остались единственными исправными самолетами. Противник наверняка ожидал возмездия за свое дерзкое нападение на Лаэ. Предвкушая, как попадем под шквал огня дожидающихся нас зениток, мы пересекли горный хребет на высоте 16000 футов. Но вместо того, чтобы лететь к Порт-Морсби на большой высоте, мы спикировали сразу, как только миновали горы. Затем мы резко набрали высоту и спикировали прямо на вражескую базу. Все вышло отлично! Все расчеты противника пошли прахом. Никто не ожидал от нас такой тактики.

 

По широкой дуге мы прошли над аэродромом, держась над самой землей. Десятки механиков и техников толпились вокруг бомбардировщиков и истребителей, готовя их к взлету. Это означало, что самолеты полностью заправлены и вооружены – просто идеальная ситуация для внезапного обстрела.

 

Промахнуться по таким мишеням было невозможно, и мы щедро поливали пулями и снарядами взлетную полосу. Я видел, что люди на земле изумленно таращились на нас, с трудом веря собственным глазам. 6 «Зеро», возникшие ниоткуда!

 

Первый заход мы выполнили без помех. Ни одно орудие не выстрелило по нам. Прочесав взлетную полосу по всей длине, мы круто развернулись и сразу пошли на второй заход. Перед нами разворачивалась приятная картина. 3 истребителя и бомбардировщик ярко пылали. На этот раз мы обстреляли другую шеренгу самолетов. Длинные очереди пушек и пулеметов обрушились на вражеские самолеты. Мы повредили 4 бомбардировщика и истребителя, хотя на этот раз ни один из них не загорелся. Когда мы начали второй заход, люди побежали в разные стороны, хотя несколько десятков остались на земле, сраженные нашими пулями. Всего мы выполнили 3 захода, после чего умчались на большой скорости. Лишь когда мы улетали от аэродрома, впервые заговорили зенитки. Я только усмехнулся. Пусть себе тратят боеприпасы.

 

Но в 05.30 на следующий день противник отплатил нам. 3 «Мэродера» подкрались на минимальной высоте, держась не выше 600 футов. Земля вздрагивала и сотрясалась, когда В-26 клали бомбы прямо на нашу взлетную полосу. Когда дым рассеялся, мы увидели, как 5 наших дежурных истребителей начали разбегаться. Но едва они оторвались от земли, как вражеские самолеты вернулись и атаковали снова. Они сбросили бомбы раньше, чем «Зеро» успели набрать высоту и атаковать их. А потом враг исчез, растворившись в предрассветной дымке. Они хорошо сработали. Один «Зеро» ярко горел, второй превратился в груду хлама. Еще 4 истребителя и бомбардировщик были изрешечены пулями и осколками.

 

В следующие несколько дней напряженность воздушных боев стремительно нарастала. Очередной обстрел нашего аэродрома союзники провели прекрасно, использовав 12 истребителей Р-39. Они тяжело повредили 9 бомбардировщиков и 3 истребителя. Мы перехватили «Аэрокобры» во время отхода и сбили 2 самолета, не потеряв ни одного. И снова ни я, ни Нисидзава успеха не добились.

 

Мне удалось отыграться на следующий день после налета Р-39. 9 наших истребителей полетели к Порт-Морсби, разыскивая противника. И мы его нашли. 9 вражеских истребителей, Р-39 и Р-40, ожидали нас над своим аэродромом. Они желали драться!

 

Едва мы заметили самолеты противника, как те прекратили кружение и ринулись прямо на нас. Я выбрал головной истребитель. Р-40 заложил вираж, надеясь всадить очередь в брюхо моему «Зеро». Но я вписался внутрь его виража и сам открыл огонь. Вражеский пилот повернул было в обратную сторону, но опоздал. Еще одна очередь – и Р-40 превратился в клубок огня.

 

Но у этого пилота имелись друзья, и когда я выходил из виража, Р-39 спикировал на меня. За ним даже не пришлось гоняться. Я просто сделал змейку, и вражеский пилот попался в ловушку. Брюхо его самолета мелькнуло у меня на прицеле, когда он попытался уйти в сторону. Мне потребовалось не более секунды. Я нажал гашетки, и снаряды вспороли фюзеляж вражеского самолета. Он просто развалился в воздухе.

 

Я был уверен, что у него есть ведомый, поэтому, еще продолжая стрелять, я взял ручку на себя и вдавил педаль до упора, бросив «Зеро» в самый крутой разворот, какой только я мог сделать. Это помогло. Я моментально увернулся от длинной очереди. Удивленный пилот попытался выйти из боя пикированием, но было поздно. Я успел закончить разворот, поймал его на прицел и дал очередь. Вражеский истребитель просто напоролся на мои снаряды, дернулся и закувыркался вниз.

 

Я закричал от радости! Проклятие было разрушено. 3 истребителя менее чем за 30 секунд! Мой первый хет-трик!

 

Бой закончился. Мой успех оказался единственным. 6 уцелевших истребителей противника удрали затяжным пикированием, поэтому наши истребители просто не могли их догнать, хотя Нисидзава и 7 остальных летчиков попытались это сделать. Но это было бессмысленно, американские Р-39 и Р-40 всегда могли уйти от «Зеро», пикируя.

 

Когда мы приземлились в Лаэ, мои механики прибежали ко мне в страшном возбуждении. Они были удивлены, выяснив, что я за время боя израсходовал в общей сложности 610 патронов, затратив по 200 патронов на каждый сбитый истребитель.

 

Нисидзава вылез из кабины буквально черный от злости и разочарования.

 

На следующий день, 2 мая, 8 «Зеро» снова полетели к Порт-Морсби. 13 вражеских истребителей уже ждали нас, медленно кружа на высоте 18000 футов. Нисидзава первым заметил их и сразу же бросился в атаку. Мы последовали за ним, когда он начал крутой разворот, стараясь охватить вражеский строй слева и сзади. Что случилось с этими пилотами? Они что, вообще не смотрят, что происходит вокруг? Мы атаковали вражескую группу раньше, чем они узнали о нашем присутствии. Прежде чем вражеские пилоты сообразили, что пора уклоняться, несколько истребителей вспыхнули и полетели вниз. Наш счет в этот день составил 8 Р-39 и Р-40, из которых на мою долю пришлись 2.

 

Нисидзава выпрыгнул из кабины своего «Зеро», едва тот остановился. Мы удивились, так как обычно он вылезал очень медленно. Он с удовольствием потянулся, поднял обе руки над головой и заорал: «И-й-я-а!» Мы ничего не могли понять, все это совершенно не походило на обычное поведение Нисидзавы. Затем он усмехнулся и пошел прочь. Его улыбающийся механик объяснил, что к чему. Он стоял рядом с истребителем и показывал нам 3 пальца. Нисидзава снова был в боевой форме!

 

7 мая, после нескольких дней отдыха в Рабауле, я отправился в полет, который можно было назвать «идеальной охотой». 4 «Зеро» получили приказ провести разведку Порт-Морсби, и пилоты, увидев, кто будет их ведомыми, завопили от радости. Мы были лучшими асами авиаполка. На моем счету были 22 самолета, Нисидзава имел 13, Ота – 11, и Такацука немного отстал со своими 9 победами. Наши лучшие асы! Самый подходящий случай сцепиться с противником! Мы знали, что в случае опасности каждый из нас прикроет товарища. И наверняка вражеские пилоты не подозревают, кто собирается залететь в их осиное гнездо! Мы надеялись, что сегодня мы встретим сопротивление!

 

И мы его встретили. Когда мы кружили над Порт-Морсби, Нисидзава вдруг покачал крыльями и показал на 10 истребителей, которые длинной колонной летели со стороны моря, держась в 2000 футов выше нашей группы. Нисидзава и Ота образовали клин из 2 самолетов, а мы с Такацукой остались позади и чуть ниже. 4 Р-40 отделились от вражеского строя и полетели навстречу нам.

 

Все 4 «Зеро» задрали носы и почти вертикально пошли вверх, вместо того чтобы отвернуть и разлететься в разные стороны, как того ждали вражеские пилоты. Первый Р-40 описал крутую петлю, пытаясь вырваться из расставленной ловушки. Его брюхо мелькнуло передо мной, и я дал очередь. Снаряды попали в цель и отрубили крыло. Я продолжал подъем и выполнил иммельман, после чего увидел, как каждый «Зеро» также расстрелял свой Р-40. Все они взорвались. Оставшиеся 6 истребителей бросились на нас. Мы разошлись вправо и влево, а потом выполнили крутую петлю, оказавшись над противником. Это сработало! Еще 3 Р-40 взорвались и сгорели. После этого 3 вражеских истребителя немедленно опустили носы и пикированием ушли от нас.

 

8 и 9 мая во время рейдов к Порт-Морсби я уничтожил еще 2 вражеских истребителя – Р-39 и Р-40. 10 мая я сбил Р-39, израсходовав рекордно мало боеприпасов, всего 4 пушечных снаряда. Это была самая лучшая стрельба в моей жизни и самое малое количество боеприпасов, потраченное на вражеский самолет. Я летел над Коралловым морем с Хондой и Ёнекавой в качестве ведомых. После 15 минут патрулирования мы заметили одиночную «Аэрокобру», медленно летящую на 3000 футов выше наших истребителей. Пилот, похоже, не видел никого и ничего. Он продолжал лететь по прямой, когда мы начали подкрадываться снизу сзади.

 

Я начал набирать высоту, только оказавшись прямо под брюхом вражеского самолета. Там пилот никак не мог меня заметить, и уклониться мог, только выполнив какой-нибудь случайный маневр. Хонда и Ёнекава летели в 200 ярдах ниже меня, прикрывая.

 

Невероятно, однако Р-39 позволил мне спокойно приблизиться. Пилот даже не подозревал о моем существовании. Я продолжал сближение, пока не оказался менее чем в 20 ярдах под вражеским истребителем. А он по-прежнему не видел меня! Возможность была слишком хорошей, чтобы упустить ее. Я сделал несколько снимков своей камерой «Лейка». Стрелка спидометра колебалась на отметке 130 узлов, и я запомнил эту цифру, как крейсерскую скорость Р-39.

 

Удивительный совместный полет моего «Зеро» и беспечного Р-39 продолжался. Хонда и Ёнекава были готовы перехватить «Аэрокобру», если ее пилот заметит меня и попытается спикировать. Я продолжал медленно подниматься, пока не оказался чуть справа вплотную под вражеским самолетом. Я видел вражеского пилота совершенно ясно и никак не мог понять, почему он не осматривает небо. Это был крупный мужчина в белой фуражке. Несколько секунд я внимательно смотрел на него, а потом ушел прямо под его истребитель.

 

Я тщательно прицелился и потом чуть коснулся гашетки. Послышалось громкое чихание, и из каждой пушки вылетели по 2 снаряда (я узнал об этом позже). Я увидел 2 взрыва у основания правого крыла Р-39 и еще 2 в центре фюзеляжа. Р-39 разломился пополам! Два половинки фюзеляжа сначала разлетелись в разные стороны, а потом рассыпались на мелкие кусочки. Пилот выпрыгнуть не сумел.

 

 

Глава 14

 

Несколько недель, проведенные в Лаэ, научили меня уважать такую роскошь, как сон. Днем мы либо находились в полете, либо дежурили на аэродроме в готовности. А ночью мы хотели только одного – выспаться. Однако противник смотрел на все это совершенно иначе. И с наступлением темноты неизменно появлялись его бомбардировщики, которые вываливали на аэродром серии бомб и поливали землю разноцветными струями трассирующих пуль, когда пролетали над нами на малой высоте.

 

Мы могли питаться чем попало, жить в хижинах, летать с самого дрянного аэродрома, но мы не могли обходиться без сна. Поэтому американцы и австралийцы делали все возможное, чтобы помешать нам спать по ночам.

 

Противник стал таким назойливым, что нам часто приходилось по ночам покидать свои казармы. Пилоты после наступления темноты отправлялись на взлетную полосу и укладывались спать в воронках. Известную теорию, что снаряд дважды в одно место не попадает, подкрепляло страстное желание выспаться. Я не думал о том, что гласит теория вероятности, но зато я помнил, что во время ночных налетов вражеских самолетов в Лаэ погибли 6 наших пилотов.

 

Постоянные воздушные налеты, ежедневные вылеты, ужасные условия жизни изматывали людей. Они становились раздражительными. Тем не менее, образцовое поведение наших офицеров помогало избегать серьезных ссор между пилотами. Это я считаю особенным достижением нашего изолированного гарнизона.

 

Командир авиабазы капитан 1 ранга Масихиса Сайто был настоящим самураем, которого окружала аура спокойствия и достоинства. Этим он резко отличался от высокомерных и вздорных армейских офицеров, окружавших генерала Тодзио в Токио. Спокойный, но властный Сайто постоянно заботился о своих подчиненных. Он внимательно следил, чтобы все укрывались в убежищах, когда вражеские бомбардировщики атаковали Лаэ. Хотя временами некоторые из нас мешкали, мы всегда видели, как капитан 1 ранга Сайто ждет, хотя вокруг уже могли рваться бомбы, чтобы последний пилот нырнул в щель. Он сам неторопливо шел из своей комнаты или с командного пункта к траншеям, посматривая в небо и внимательно оглядывая аэродром в поисках отставших. И только после этого он сам спускался в убежище. Нет нужды говорить, что такие поступки вызывали невольное уважение подчиненных. Кажется невероятным, но этот смелый офицер закончил войну, так и не получив ни одной раны.

 

Но самым памятным за все время моей военной службы стало знакомство с лейтенантом Дзунити Сасаи, моим непосредственным командиром. Он командовал, вероятно, самой сильной японской истребительной эскадрильей. Под командованием Сасаи служили 4 лучших японских аса – Нисидзава, Ота, Такацука и я. Не будет преувеличением сказать, что любой человек, летавший с Сасаи, без малейших колебаний отдал бы свою жизнь, если бы потребовалось защитить молодого лейтенанта. Я уже рассказывал, как его личная помощь помогла мне выдержать изнурительное путешествие с Бали в Рабаул. В то время я не раз гадал: а не мерещится мне ли все это? Или это галлюцинация? Ведь немыслимо, невероятно, чтобы командир эскадрильи опустился до того, чтобы исполнять обязанности сиделки при больном пилоте. Однако Сасаи поступил именно так.

 

Ему было 27 лет, и он все еще не был женат. Сасаи держал в своей комнате портрет легендарного японского героя Ёсицунэ. Лейтенант не соблюдал требования средневековой кастовой системы и обращал внимания на свой внешний вид не больше, чем остальные пилоты. Это может показаться мелочью, но это было грубейшим нарушением кодекса поведения японского офицера.

 

После прибытия в Лаэ я с удивлением заметил, что Сасаи проявляет огромное внимание к условиям жизни и здоровью своих пилотов. Когда человек подхватывал малярию или какую-то иную тропическую болезнь, в том числе грибковые заболевания, которые буквально пожирали людей заживо, Сасаи первым приходил на помощь. Он заботился о пилоте, старался устроить его получше и поднимал страшный шум, требуя от госпитальных санитаров внимательного ухода. Чтобы помочь своим людям, он без колебаний подвергал себя риску заразиться самыми страшными болезнями. Для нас он стал живой легендой. Мужчины, которые без колебаний убивали в бою, стыдливо краснели, когда видели заботу Сасаи. Все мы были беззаветно преданы молодому офицеру.

 

Однажды ночью мы с удивлением увидели, что Сасаи пришел в госпиталь, чтобы посидеть рядом с пилотом, подцепившим грибок, который покрыл его кожу болезненными язвами. Никто не знал, заразна эта болезнь или нет. Ясно было одно – она просто ужасна. Однако Сасаи пришел к несчастному, он отказал себе в сне, только чтобы устроить больного получше.

 

Все это делалось в нарушение жесткой кастовой системы, царившей в армии. Здесь малейшее отступление подчиненным от правил считалось грубейшим нарушением, и командир мог жестоко избить провинившегося или даже расстрелять его. Даже здесь, в Лаэ, который был всего лишь затерявшимся в джунглях маленьким фронтовым гарнизоном, строго поддерживалась иерархическая система. Было немыслимо не оказывать положенных почестей офицерам.

 

Особенно странным казалось это пренебрежение кастовой системой со стороны Сасаи, ведь он закончил Этадзиму, японскую Военно-морскую академию. Наверное, другие офицеры возмущались его поведением, я не знаю. Но Сасаи часто отказывался жить в более удобном офицерском общежитии, проводя большую часть времени с нами.

 

Он принимал все меры, чтобы уберечь нас от болезней. Одним из требований медиков в Лаэ был ежедневный прием пилюль хинина в качестве защиты от малярии. Из-за своего ужасного вкуса хинин пользовался особой ненавистью пилотов. Но Сасаи следил за ними, как за глупыми детьми, требуя, чтобы все глотали лекарство. В качестве примера он положил в рот несколько пилюль, разжевал их и даже облизнулся. Мы все буквально вздрогнули, глядя на это. Но Сасаи даже не моргнул. После этого ни один пилот не посмел пожаловаться на горечь хинина!

 

Когда мы остались с Сасаи наедине, я вслух удивился его способности спокойно жевать хинин.

 

Сасаи спокойно объяснил: «Не думайте, что я притворялся. Я ненавижу его точно так же, как и все вы. Но человек должен стараться не заболеть малярией. К тому же, я сделал то же самое, что моя мать делала для меня в детстве».

 

Во время наших бесед Сасаи рассказывал мне о своем детстве, о том, что он долго болел, годами находясь в постели. Он сказал, что плакал и капризничал, отказываясь принимать лекарства, и его мать старалась показать, что лекарства, совершенно необходимые подростку, якобы очень вкусные.

 

Благодаря многолетним заботам матери, здоровье Сасаи постепенно улучшилось. Он много трудился, чтобы закалить свое слабое тело, хотя это означало мучения и усталость. В старшей школе никто не угадал бы в нем бывшего задохлика, он даже стал чемпионом по дзюдо. В Военно-морской академии и летной школе Сасаи был одним из лучших курсантов.

 

После того, как мы пробыли в Лаэ несколько месяцев, и воздушные бои стали более ожесточенными, наши запасы начали сокращаться. Хотя наш полк добился блестящих успехов, мы так и не сумели нейтрализовать авиацию союзников. Все наращивали численность своей авиации. А учитывая постоянно возрастающую агрессивность пилотов, союзная авиация понемногу превратилась в грозную силу. Их истребители и бомбардировщики днем и ночью летали над океаном и над островами, охотясь за нашими транспортами. Американские подводные лодки также внесли свой вклад в нарушение перевозок.

 

В результате наши корабли были вынуждены прятаться в дневное время и использовать темноту для доставки снабжения. Но такие перевозки всегда были недостаточными, а потом пресеклась даже эта тоненькая струйка. В отчаянии командование флота начало использовать для доставки снабжения подводные лодки. Это был неплохой компромисс, учитывая возникшие сложности, но лодки не могли принять на борт много грузов. В конце концов, нам стали доставлять лишь то, чтобы было совершенно необходимо для ведения боевых действий. Поэтому нам пришлось забыть о всякой роскоши. Пиво или сигареты выдавались отдельно, но мы их все равно не видели, разве что в качестве награды, когда наши пилоты добивались больших успехов, при этом не понеся потерь. Большинство пилотов не пило. Но сигареты нам требовались, и требовались отчаянно, потому что почти все были заядлыми курильщиками.

 

Больше всего раздражало пилотов именно отсутствие сигарет. Их выдавали только в случае особенно громких побед над противником. Однако при этом строго соблюдалась кастовая система, дававшая массу привилегий офицерам. Офицеры аэродромных служб исправно получали свою ежедневную порцию сигарет. Мы проклинали этих канцелярских крыс, которые ни разу не поднимались в воздух, но при этом курили, когда хотели. А боевые пилоты были этого лишены просто потому, что они были рядовыми.

 

Капитан 1 ранга Сайто обычно инспектировал казарму рядовых пилотов один раз в две недели. Во время этих смотров он постоянно «забывал» свою пачку сигарет на койке или скамье. Нисидзава обычно забирал себе половину этой «находки», а оставшиеся сигареты распределял среди других пилотов. Но Сайто приходил слишком редко.

 

Наконец я потерял терпение и решился на отчаянный шаг. Я послал своих людей в деревню к туземцам с приказом купить у них самодельные сигары. Нам было строго запрещено курить местный табак из опасения, что в нему будет подмешан наркотик. Получив сверток отвратительно воняющих самопальных сигар, я позвал остальных пилотов в самый дальний угол аэродрома. Они с изумлением уставились на меня и заколебались, так как не хотели навлечь на себя гнев командира, нарушив прямой приказ. «Я беру на себя всю ответственность, а вы покурите», – сказал я им.

 

Не говоря ни слова, каждый пилот взял по сигаре. Мы закурили.

 

Я знал, что если офицер заметит собравшуюся группу, он немедленно примчится сюда. И действительно, через 15 минут прибежал лейтенант Сасаи, который замер в изумлении, увидев, что мы делаем. «Что вы делаете? Вы что, спятили? Выбросьте их немедленно!» – закричал он.

 

Несколько человек испуганно дернулись, услышав непривычный тон Сасаи, и бросили сигары на землю. Но Нисидзава и я не сделали это и продолжали демонстративно курить.

 

Глаза Сасаи раскрылись еще шире при виде открытого неповиновения приказу. Он спросил: «Что с вами стряслось? Вы знаете, что курение является нарушением приказа?»

 

Он задал именно тот вопрос, который я рассчитывал услышать. Я глубоко вздохнул и высказал Сасаи все, что думаю о системе, которая лишает боевых пилотов табака, но разрешает свободно курить офицерам, которые в глаза не видели противника. Нисидзава стоял рядом и молчал, как обычно, но при этом выпускал клубы дыма.

 

Сасаи разозлился, он сжал губы, его лицо потемнело. Другой офицер не колебался бы, ударив меня изо всех сил. Я отвернулся от Сасаи – чувствую вину, что так по-хамски веду себя с прекрасным офицером – и снова глубоко затянулся. Другие пилоты с ужасом смотрели на меня и Нисидзаву. Они ни разу не видели столь открытого оскорбления офицера, даже не слышали ни о чем подобном.

 

Сасаи ушел. Через несколько минут мы услышали треск мотора нашего седана, и он, поднимая клубы пыли, на головокружительной скорости подлетел к нашей группе. Скрипнув тормозами, машина остановилась. Сасаи раздраженно распахнул дверцу и вытащил два больших вещевых мешка.

 

Не говоря ни слова, он развязал мешки, которые были набиты блоками сигарет! «Забирайте и разделите между собой. Только не говорите никому, откуда они у вас появились».

 

Уже уезжая, он высунулся в окно автомобиля и крикнул: «Только выбросьте эти поганые сигары!»

 

Мы называли Сасаи «Летающим Тигром». Это прозвище не имело ничего общего с названием американской добровольческой группы, воевавшей в Китае. Лейтенант Сасаи всегда носил пояс с большой серебряной пряжкой, на которой был выгравирован рычащий тигр. Отец Сасаи, отставной капитан 1 ранга, сделал перед войной 3 пряжки и подарил их: одну Сасаи, своему единственному сыну, а остальные – мужьям двух своих дочерей, капитан-лейтенантам флота. Согласно японской легенде, тигр во время охоты может пройти 1000 километров за добычей, но обязательно возвращается из похода. Таким был потаенный смысл гравировки на пряжке Сасаи.

 

Сасаи был талантливым пилотом, но в апреле и мае он одержал совсем немного побед, что было прямым результатом его недостаточного опыта. Нисидзава, Ота, Такацука и я были полны решимости дождаться, пока талант Сасаи раскроется в полной мере, как бутон, и он расцветет, превратившись в настоящего аса. Мы устроили специальные курсы, чтобы научить лейтенанта тонкостям воздушного боя. Мы проводили долгие часы в казарме, объясняя ему совершенные ошибки, и подсказывали, как избежать их и наверняка добиться победы. Сасаи имел проблемы с определением дистанции в бою, поэтому мы не раз устраивали с ним учебные схватки, чтобы тренировать его глазомер.

 

12 мая мы получили возможность проверить, насколько действенными были наши уроки. Оказалось, что Сасаи выучил материал на отлично. За один стремительный заход с пикированием и набором высоты, который занял менее 20 секунд, он в одиночку одержал 3 победы.

 

Как обычно, утром мы вылетели к Порт-Морсби группой из 15 «Зеро», построенной 5 клиньями. Я заметил 3 «Аэрокобры» в миле справа от нас и на 1500 футов ниже. Их строй был довольно необычным. Истребители летели колонной с интервалами 200 ярдов между самолетами. Я подлетел к самолету Сасаи и указал на истребители. Он кивнул, и я жестом предложил ему выйти вперед и атаковать. Потом он помахал рукой и улыбнулся. Мы продолжали лететь дальше, а он круто повернул вправо и бросил самолет в пике.

 

Он расстрелял ведущую «Аэрокобру» в первом же заходе. Его «Зеро» обрушился на ничего не подозревающего противника сверху сзади. Сасаи повернул вправо, сблизился и открыл огонь из пушек. Его прицел был великолепным. «Аэрокобра» вспыхнула и разлетелась на куски прямо в воздухе. Сасаи прекратил пикирование и свечой пошел вверх. Оказавшись на 1500 футов выше американцев, он выполнил переворот и атаковал второй истребитель. Это звучит невероятно, но пилот Р-39 продолжал лететь прежним курсом. Сасаи спикировал со своей выгодной позиции, чуть довернул вправо, чтобы лечь на тот же курс и очередью вспорол Р-39 от хвоста до носа. Истребитель дернулся и свалился в беспорядочный штопор, врезавшись в землю. Пилот не выпрыгнул, вероятно, он был убит пушечной очередью.

 

Сасаи продолжил атаку в прежней манере. Он набрал высоту и переворотом изготовился к третьей атаке. Но поймать последнего вражеского пилота оказалось не так легко. Как только Сасаи начал доворачивать вправо, нос «Кобры» дернулся вверх, и пилот попытался выполнить петлю, но было уже поздно. Американский истребитель только начал идти вверх, когда Сасаи всадил в его фюзеляж и левое крыло порцию снарядов. Выдержать такое американский самолет не мог, так как уже испытывал перегрузки при выполнении петли. Левое крыло отлетело, и «Аэрокобра» свалилась в плоский штопор. Пилот оказался в ловушке. Я был просто поражен. Нисидзава широко ухмыльнулся, когда мы вернулись в строй. Сасаи стал асом, добившись хет-трика в этом бою.

 

Мы пересекали хребет Оуэн Стэнли, причем истребители Сасаи находились далеко впереди нас, когда одиночная «Аэрокобра» выскочила из облаков и устремилась на его группу. Никогда ранее я не жалел так сильно об отсутствии радио на наших самолетах, как в этот момент. Предупредить Сасаи было невозможно. Хотя при включенном форсаже мой истребитель мог развить 300 миль/час, я не успел бы отогнать Р-39. К счастью для Сасаи, вражеский пилот не решился атаковать сверху. Вместо этого он решил действовать на манер подводной лодки и нанести удар, оказавшись ниже и сзади, чтобы обстрелять наши самолеты во время набора высоты.

 

Я находился на расстоянии 800 ярдов, когда Р-39 пошел вверх, чтобы атаковать Сасаи снизу. В отчаянии я нажал гашетку пушки, надеясь, что выстрелы предупредят Сасаи или напугают вражеского пилота и заставят его прервать атаку. Р-39 не дрогнул, но Сасаи заметил предупреждение. Вместе со своими ведомыми он немедленно пошел вверх, описывая мертвую петлю.

 

Этого оказалось достаточно для вражеского пилота. Когда перед ним оказались 3 «Зеро», а еще столько же догоняли сзади, он понял, что может оказаться в ловушке. Р-39 начал разворачиваться с набором высоты, готовый немедленно перейти в пике. Но теперь инициатива была на моей стороне. Разворотом я бросил «Зеро» в пике, приготовившись поймать «Аэрокобру», как только та завершит разворот и устремится к земле. Но пилот заметил меня, перешел в крутой левый вираж и начал пикировать. Высокие горы преградили ему путь, и, хотя он пытался удрать от меня, все-таки был вынужден пойти вверх.

 

Этот пилот действовал неплохо. Он скользил вниз вдоль горного склона, поворачивали и ложился на крыло, уворачиваясь от скал, хотя я висел у него на хвосте. Но каждый раз, когда он поворачивал, я оказывался внутри его виража и сокращал дистанцию между двумя самолетами. Каждый раз, когда американцу казалось, что он может ускользнуть, повернув влево или вправо, он натыкался на «Зеро» моего ведомого. Прекрасные парни! Мы поймали «Аэрокобру», и она была вынуждена драться.

 

И противник решился. Не раз он закладывал резкий вираж, чтобы обойти гору, открывая при этом огонь. Но каждый раз при этом я выигрывал еще какое-то расстояние и наконец приблизился на дистанцию стрельбы. С расстояния 150 ярдов я начал давать короткие очереди, пока не сблизился до 50 ярдов. Но тут Р-39 окутался черным дымом и нырнул в джунгли.

 

Лейтенант Сасаи всю обратную дорогу чувствовал себя пристыженным. Мои механики рассматривали пулевые пробоины в крыльях моего истребителя, когда лейтенант пришел с извинениями.

 

Он посмотрел на продырявленные крылья и не сказал ничего.

 

 

Глава 15

 

В период с 1 по 12 мая наш авиаполк в Лаэ не потерял ни одного самолета в многочисленных боях. Мы хорошо использовали неумение пилотов противника сохранять постоянную бдительность, находясь в воздухе. Превосходство наших пилотов в летном мастерстве позволяло нам одерживать непрерывные победы.

 

13 мая повреждения, полученные моим истребителем, вынудили меня остаться на земле. Я мог спокойно прочитать письма за целый месяц, которые этим утром доставила подводная лодка. Мать писала, что мои братья теперь тоже воюют. Один попытался поступить в морскую летную школу, но не сумел и теперь служит на военно-морской базе Сасебо. Другой брат призван в армию и уже отправился в Китай. Больше он домой не вернулся. Позднее его перевели в Бирму, где он погиб в бою.

 

Но самое долгожданное письмо пришло, разумеется, от Фудзико. Она подробно описала большие перемены, которые произошли в их доме. Самой удивительной была новость, что теперь она тоже работает в фирме своего дяди, которая превратилась в завод по выпуску боеприпасов.

 

«Премьер-министр заявил, что теперь никто не должен бездельничать. Он сказал, что даже женщины, которые не согласятся добровольно внести свой вклад в военные усилия страны, будут призваны и отправлены на заводы боеприпасов, где нужен их труд. Поэтому дядя, чтобы меня не оторвали от семьи, сразу устроил на работу к себе». Я был просто поражен. Фудзико, происходившая из столь уважаемой семьи, работает на заводе боеприпасов. Трудно было представить, как мать управляется с нашей фермой без помощи двух моих братьев. Ведь это было тяжело, даже когда все мы были дома.

 

Моя двоюродная сестра Хацуо сообщила еще более потрясающие новости. Она написала, что ее отца перевели с Сикоку обратно в Токио. Через несколько дней после возвращения, 18 апреля, она собственными глазами видела налет на Токио американских армейских бомбардировщиков В-25.

 

Хацуо писала: «Я знаю, что ты находишься в гуще боя, и твои успехи в сражениях с врагом нас всех очень радуют. Бомбежка Токио и нескольких других городов резко изменила отношение нашего народа к войне. Все круто переменилось, ведь бомбы посыпались на наши дома. Судя по всему, стирается разница между фронтом и тылом. Я знаю, что мне, как и другим девушкам, придется работать здесь все больше и больше, чтобы помочь тебе и другим пилотам, находящимся так далеко от Японии».

 

Хацуо все еще училась в школе, но вторую половину дня и часть вечера школьницы работали на швейной фабрике, выпускавшей военную форму. Внезапные  перемены в семье поражали. Мои братья на военной службе, Фудзико на заводе боеприпасов, Хацуо на швейной фабрике… все это было так странно.

 

Хацуо не описала вражеские бомбардировки подробно, хотя это был первый случай, когда противник атаковал наши острова. Разумеется, мы в Лаэ получили сообщение об этом гораздо раньше, фактически в тот же самый день. Официально власти отрицали любые серьезные разрушения, что казалось правдоподобным, учитывая небольшое число самолетов, участвовавших в атаке. Но это сообщение заставило нервничать буквально всех летчиков, находившихся в Лаэ. Узнать, что противник оказался достаточно силен, чтобы нанести удар по нашей родине, было неприятно. Да, этот налет был не более чем булавочным уколом, однако появлялись серьезные опасения, что в будущем начнутся гораздо более мощные атаки.

 

Я все еще читал письма, когда ко мне подошел уоррент-офицер Ватару Ханда и попросил моего ведомого, чтобы вместе с ним провести разведывательный полет над Порт-Морсби. Уоррент-офицер Ханда совсем недавно прибыл в Лаэ, чему мы все были рады. Он не воевал на Тихом океане, однако был одним из самых известных японских асов, сражавшихся в Китае. На счету Ханды числились 15 сбитых вражеских самолетов. После возвращения из Китая он служил инструктором в летной школе Цутиура. Я не видел причин, по которым не следовало отпустить Хонду лететь вместе с ним. Ватару Ханда наверняка станет в будущем одним из наших лучших пилотов.

 

Однако Хонда смотрел на все это совершенно иначе. Ветеран или нет, он начал спорить. «Я не хочу лететь с ним, Сабуро. Я летал только с тобой и совершенно не желаю ничего менять», – ворчал он.

 

Я прикрикнул: «Заткнись, дурак. Ханда более хороший летчик, чем я. Он летал много больше. Ты полетишь вместе с ним».

 

В полдень Хонда вместе с 5 другими пилотами «Зеро» улетел на разведку к Порт-Морсби.

 

Я был возмущен тем, что Хонда не желал лететь, и ждал его возвращения. Через 2 часа 5 «Зеро» приземлились на аэродроме. Вернулся уоррент-офицер Ханда и еще 4 пилота. Хонды среди них не было!

 

Я побежал к взлетной полосе и вспрыгнул на крыло истребителя Ханды еще до того, как он полностью остановился. «Где Хонда?! Где он? Что с ним случилось?!» – крикнул я.

 

Ханда посмотрел на меня с грустью. «Где он? Что произошло?» – настаивал я.

 

Ханда вылез из кабины. На земле он взял меня за руки и низко поклонился, а потом заговорил с явным усилием. Его голос дрожал. «Я… Мне жаль, Сабуро. Мне очень жаль. Хонда мертв. Это моя вина».

 

Я оцепенел. Я не мог поверить. Только не Хонда! Он был лучшим ведомым из всех, с кем мне приходилось летать.

 

Уоррент-офицер Ханда старался не смотреть мне в глаза, он упорно рассматривал землю и уже начал двигаться в направлении командного пункта. Я пошел за ним, не в силах вымолвить ни слова, и он виновато продолжил:

 

«Мы были над Порт-Морсби и начали кружить на высоте 7000 футов. Нам казалось, что в небе нет ни одного вражеского самолета, поэтому я начал разыскивать самолеты на земле.

 

Это была моя ошибка, моя ошибка. Я не заметил эти истребители. Это были Р-39, всего несколько штук. Они спикировали так стремительно, что мы не успели среагировать. Мы даже не подозревали об их присутствии, пока они не открыли огонь. Я сразу выполнил разворот, как и мой ведомый Эндо. Когда я на мгновение оглянулся, то увидел, что самолет Хонды, который тоже входил в мою тройку, охвачен пламенем. Он попал под перекрестный огонь Р-39».

 

Я остановился и посмотрел на него. Ханда пошел прочь. Похоже, он так никогда и не простил себе, что потерял моего ведомого. Хотя Ханда в Китае стал асом, он растерял навыки во время этой прогулочной войны. Он ни разу не встречался с американскими истребителями, которые пикировали гораздо лучше наших самолетов. Что бы там ни произошло в действительности, Ханда обвинял себя в смерти моего ведомого. Все время, пока он находился в Лаэ, он ходил понурый и бледный. В конце концов, он заболел туберкулезом, и его отправили домой. Много лет спустя я получил письмо от его жены. «Мой муж вчера скончался после продолжительной болезни. Я пишу письмо, выполняя его последнюю волю, и прошу простить его. Он так и не сумел оправиться от потери вашего пилота в Лаэ. Его последними словами, перед тем как он скончался, были: «Всю свою жизнь я отважно сражался, но я не могу простить себе, что в Лаэ я потерял летчика Сакаи».

 

Когда Хонда погиб, ему было всего 20 лет. Он был сильным человеком и вел себя так и на земле, и в воздухе. Хонда был задирист, но все равно в эскадрилье Сасаи его любили. Я им гордился. Его действия в качестве ведомого были превосходными. Я был совершенно уверен, что он вскоре тоже станет асом.

 

До самого вечера я слонялся по базе, ничего не видя, как в тумане. Я не обращал внимания на остальных пилотов эскадрильи, которые рвались отомстить за первого летчика, погибшего с 17 апреля. Одним из своих самых значительных достижений я считал то, что в боях не потерял ни одного ведомого. И вот сейчас я послал Хонду против его собственного желания с другим ведущим. И он погиб. Меня совершенно не утешало то, что мой другой ведомый, Ёнекава, тоже мог погибнуть. Уже достаточно долго Ёнекава летал со мной, надежно прикрывая меня, хотя при этом ему не удалось одержать ни одной победы. Хонда был более агрессивным и сбил несколько самолетов.

 

И тогда я твердо решил: Ёнекава должен иметь собственные победы. На следующий день, 14 мая, вместо погибшего Хонды мне дали в качестве ведомого морского летчика 3 класса Хатори. Перед тем как 7 истребителей взлетели, чтобы направиться к Порт-Морсби, я отозвал Ёнекаву в сторону и сказал ему, что в случае встречи с вражескими истребителями он должен занять мое место, а я буду его прикрывать. Лицо Ёнекавы вспыхнуло от возбуждения. Если бы я знал, что нас ждет в этот день, я все равно поступил бы так же.

 

Летчики союзников, похоже, хорошо поняли, какой исключительной маневренностью обладает истребитель «Зеро», и сегодня они решили впервые опробовать новую тактику. Мы увидели вражеские истребители над Порт-Морсби, но, в отличие от предыдущих боев, они не стали строиться в одну большую группу. Вместо этого самолеты противника разбились на пары и тройки и разлетелись по всему небу. Их действия сбивали с толка. Если бы мы повернули влево, нас атаковали бы сверху и справа. И так далее. Если они хотели запутать нас, им это полностью удалось.

 

Мы могли противопоставить им только одно: действовать так же. Я подлетел к самолету Сасаи и просигналил ему, что займусь ближайшей парой истребителей. Он кивнул, и я отвалил, увидев, как лейтенант приказывает остальным 4 «Зеро» разбиться на пары. Мы разделились на 3 группы и пошли навстречу противнику. Мы атаковали 2 Р-39, которые я выбрал, и я дал очередь с дистанции 100 ярдов. Первый американец уклонился от моих снарядов и переворотом через крыло бросился в крутое пике. Я не имел никаких шансов догнать и уничтожить его.

 

Второй самолет уже переворачивался через крыло, чтобы начать пикировать, когда я заложил крутой вираж влево, перевернулся и зашел ему в хвост. На мгновение я различил удивленное лицо пилота, только сейчас обнаружившего меня. Р-39 дернулся назад, а потом снова свалился на левое крыло, намереваясь пикировать. Это было очень хорошо для Ёнекавы, который держался за мой хвост, словно приклеенный. Я помахал ему рукой и отвернул вправо, оставив Р-39 своему ведомому.

 

Ёнекава бросился на «Аэрокобру», словно бешеный, а я остался в 200 ярдах позади него. Р-39 дернулся, пытаясь выполнить левый вираж и уйти от огня Ёнекавы. Но тот использовал потерю скорости противником и чуть довернул, сокращая расстояние между самолетами до 50 ярдов. Следующую пару минут истребители походили на двух сцепившихся разъяренных котов. Они крутились и вертелись, вместе выписывали петли и спирали, но Ёнекава прочно вцепился в хвост неприятеля и перекрывал ему все пути к спасению.

 

Однако вражеский пилот допустил грубую ошибку, прекратив пикировать. Он имел все шансы удрать, а теперь, когда Ёнекава находился почти вплотную к нему, попытка перейти в пике просто подставила бы его под пушки «Зеро». С высоты 13000 футов самолеты постепенно спустились до 3000 футов. Однако вражеский пилот не потерял головы. Он не мог стряхнуть «Зеро» с хвоста, но постарался оттянуть его к аэродрому Порт-Морсби, чтобы подставить под огонь зениток.

 

Это ни в коем случае не была односторонняя битва. Пилот Р-39 маневрировал блестяще, хотя самолет преследователя превосходил его собственный. «Аэрокобра» и «Зеро» напоминали крутящихся дервишей. Оба стреляли короткими очередями, но ни один пилот не добился решающего попадания. Но понемногу становилось ясно, что Ёнекава берет верх. На каждом вираже он выигрывал секунду или две, заходя в хвост «Аэрокобре». Самолеты проскочили над Порт-Морсби и продолжили поединок над густыми зарослями.

 

Хатори подошел ко мне, и мы набрали высоту, медленно кружа над сражающимися самолетами. Теперь они уже находились над самыми вершинами деревьев. «Аэрокобра» уже не имела места, чтобы уйти в спираль, и могла лететь только по горизонтали. Когда американец выровнялся, Ёнекава открыл огонь. В его меткости мы не сомневались, и вскоре Р-39 рухнул в джунгли.

 

Ёнекава одержал первую победу.

 

 

Глава 16

 

Тропический ливень 15 мая принес всем пилотам день отдыха. Впрочем, отдых оказался коротким, так как уже 16 мая перед рассветом несколько В-25 атаковали аэродром. Они пролетели на уровне вершин деревьев, засыпали взлетную полосу бомбами и обстреляли ремонтные мастерские.

 

Второй день подряд мы сидели за земле, так как потребовался целый день, чтобы засыпать воронки и подготовить летное поле. Мы сидели вокруг казарм, несколько пилотов дремали, остальные обсуждали увеличившуюся интенсивность вражеских налетов.

 

К нашей группе присоединился пилот бомбардировщика, который приземлился в Лаэ для дозаправки и после налета тоже оказался прикован к земле. Он с интересом слушал наши рассказы об атаках вражеских бомбардировщиков. Потом он с завистью посмотрел на «Зеро», припаркованные на дорожке.

 

«Знаете, я всегда мечтал летать на истребителе, а не на том грузовике, на который меня посадили, – неожиданно сказал он. А потом вздохнул: – Во время налетов мы несем все больше и больше потерь. Большинство из нас уверены, что они никогда не вернутся домой. Я тоже так думаю».

 

Потом он повернулся к нам. «Но я был бы полностью удовлетворен, если бы мне удалось сделать одну вещь».

 

Мы ждали, что же он скажет. Он вдруг улыбнулся. «Мне хотелось бы сделать мертвую петлю на том грузовике, на котором я летаю. Вы можете представить, как бы все это выглядело?»

 

Один из пилотов «Зеро» вежливо заметил: «Если бы я был на твоем месте, я не стал бы даже пытаться. Ты никогда не выйдешь из петли целиком, даже если тебе и удастся закрутить ее».

 

«Я тоже так думаю», – кивнул пилот бомбардировщика. Мы следили за ним, пока он шел через летное поле и залезал в кабину истребителя. Там он посидел некоторое время, изучая органы управления. Тогда мы еще не подозревали, что мы все запомним этого пилота на всю оставшуюся жизнь.

 

День тянулся медленно, и вечером Нисидзава, Ота и я пошли в радиорубку, чтобы послушать музыкальный час, который австралийцы передавали ежедневно. Внезапно Нисидзава сказал: «Эта музыка… Послушайте. Это ведь «Данс Макабр», пляска смерти?»

 

Мы кивнули. Нисидзава воскликнул: «Это натолкнуло меня на мысль. Вы же знаете, что завтра мы должны лететь обстреливать Порт-Морсби? Почему бы нам самим не станцевать небольшой танец смерти?»

 

Ота фыркнул: «Что за чушь ты несешь? Ты, похоже, просто спятил».

 

Нисидзава запротестовал: «Нет, все нормально. Перед тем, как лететь домой, давайте мы втроем вернемся и сделаем над аэродромом Порт-Морсби несколько демонстрационных петель. Они на земле просто рехнутся от этого».

 

Ота осторожно заметил: «Это может быть забавно, но что скажет командир? Он никогда не разрешит нам такое».

 

На это последовал невозмутимый ответ: «Разве? А кто сказал, что он должен об этом знать?» И Нисидзава широко улыбнулся.

 

Мы отправились в казарму и уже там шепотом продолжили обсуждение планов на завтра. Мы не боялись появиться над Порт-Морсби всего втроем, ведь мы в общей сложности сбили 65 самолетов. На моем счету были 27, у Нисидзавы – 20, а Ота сбил 18.

 

На следующий день мы атаковали Порт-Морсби максимальными силами – 18 «Зеро». Группой командовал лично капитан-лейтенант Тадаси Накадзима. Мы с Нисидзавой летели его ведомыми.

 

Неожиданно выяснилось, что обстреливать на аэродроме нечего. Противник надежно замаскировал все находившиеся на аэродроме бомбардировщики. Но в воздухе все обстояло иначе. Над аэродромом находились 3 группы вражеских истребителей. Мы повернули на первую группу и пошли в лобовую атаку. В завязавшемся бою 6 Р-39 рухнули на землю, охваченные пламенем, причем 2 из них сбил я. Несколько «Зеро» вышли из боя, чтобы обстрелять аэродром, что закончилось для них скверно. 2 самолета, получившие серьезные повреждения, разбились на отрогах хребта Оуэн Стэнли на обратном пути.

 

После схватки мы перестроились. Как только группа собралась, я просигналил капитан-лейтенанту Накадзиме, что намереваюсь догнать вражеский самолет. Он помахал рукой, разрешая, и я с переворотом вошел в пологое пике.

 

Я вернулся к Порт-Морсби через несколько минут и начал кружить над аэродромом на высоте 12000 футов. Зенитки молчали, вражеских истребителей не было видно. Затем появились еще 2 «Зеро», летящие на моей высоте, и мы построились. Нисидзава и Ота улыбнулись, когда я приветственно помахал им рукой.

 

Мы сомкнулись так, что между кончиками крыльев было всего несколько футов. Я сдвинул фонарь назад и пальцем описал круг над головой, затем поднял 3 пальца. Оба пилота подняли руки в знак того, что все поняли. Мы должны были выполнить 3 петли в едином строю.

 

Последний взгляд назад, чтобы убедиться, что вражеских истребителей поблизости нет, и я наклонил нос самолета, чтобы набрать скорость. Нисидзава и Ота следовали за мной по пятам. Я взял ручку на себя, и «Зеро» послушно откликнулся, описывая восходящую дугу, постепенно опрокидываясь на спину. Остальные 2 истребителя следовали рядом со мной, и мы вместе выполнили идеальную мертвую петлю.

 

Еще дважды мы шли вверх, переворачивались на спину, пикировали и завершали петлю. Ни одно орудие с земли не выстрелило, а воздухе по-прежнему было совершенно пусто.

 

Когда я вышел из третьей петли, Нисидзава подвел свой самолет вплотную и счастливо улыбаясь, показал знаком, что хочет продолжить. Я повернулся влево. Хохочущий Ота усиленно кивал, соглашаясь. Я не мог противиться соблазну. Мы снизились до высоты 6000 футов и повторили 3 петли, держась по-прежнему вместе. Нам уже следовало быть над собственным аэродромом. Но я подумал о людях, которые глазели на нас снизу, и весело расхохотался.

 

Мы вернулись в Лаэ и приземлились на 20 минут позже остальных истребителей. Мы никому не рассказали, что мы делали. Но как только мы собрались вместе, то сразу громко расхохотались. Ота просто согнулся от хохота, и даже обычно хмурый Нисидзава возбужденно хлопал нас по спинам. Однако надолго сохранить в секрете нашу выходку не удалось. Где-то после 9 вечера в нашу казарму прибежал ординарец и сообщил, что лейтенант Сасаи хочет нас видеть. Немедленно. Мы посмотрели друг на друга, но не удивились. После устроенного цирка наказание могло быть серьезным.

 

Едва мы вошли в комнату Сасаи, лейтенант вскочил на ноги и заорал на нас: «Посмотрите на это, глупые придурки! Полюбуйтесь!» Его лицо покраснело, он сдерживался лишь с огромным трудом. Сасаи помахал перед нашими лицами письмом – на английском! Он прошипел: «Вы знаете, что это такое? Нет? Так я скажу вам, идиоты. Его сбросил на нашу базу несколько минут назад вражеский самолет».

 

Письмо гласило:

 

«Командиру авиабазы Лаэ. На нас произвели огромное впечатление те три пилота, которые посетили нас сегодня. Нам всем понравились мертвые петли, выполненные над нашим аэродромом. Это было потрясающее зрелище. Мы были бы признательны, если бы те же самые пилоты посетили нас опять. Пусть они обмотают вокруг шеи зеленые шарфы. Мы очень жалеем, что не смогли встретить их как положено, но в следующий раз обещаем им самую теплую встречу».

 

Выслушав все это, мы невольно расхохотались. Письмо было подписано группой летчиков-истребителей из Порт-Морсби. Лейтенант Сасаи продолжал бушевать и прочитал нам раздраженную лекцию относительно нашего «идиотского поведения». Нам настрого запретили в будущем устраивать показательные выступления над вражескими аэродромами. Но это была хорошая шутка, и мы остались совершенно довольны «Данс Макабр», исполненным над Порт-Морсби.

 

Однако в тот вечер никто из нас не подозревал, что на следующий день начнется настоящая Пляска Смерти, исполненная без всякого притворства. 7 «Зеро» нашего полка сопровождали 8 бомбардировщиков для атаки Порт-Морсби. Едва мы прилетели к вражеской базе, как на нас со всех сторон обрушились 18 вражеских истребителей. Это был первый оборонительный бой, который я был вынужден вести. Мы выбивались из сил, стараясь защитить наши бомбардировщики от вражеских самолетов. Хотя я несколько раз отгонял истребители от бомбардировщиков, сбить я никого не сумел. Остальные наши пилоты сбили 3 истребителя союзников. Тем временем наши бомбардировщики сбросили свои бомбы, хотя и не слишком точно. После этого они резко развернулись, чтобы лететь домой.

 

Мы увидели, как Р-30 на огромной скорости спикировал на бомбардировщики, но просто не успели сделать ничего, чтобы сорвать эту атаку. Все произошло в мгновение ока. «Аэрокобра» всадила пушечную очередь в замыкающий бомбардировщик, выполнила переворот и пикированием умчалась прочь. Бомбардировщик вспыхнул. Самолет показался мне знакомым, и я подлетел ближе. Да, это был тот самый «Бетти», который садился у нас в Лаэ, с его пилотом мы беседовали у нас в казарме. Самолет клюнул носом и заскользил вниз, огонь уже бушевал вовсю. Он быстро терял высоту и, кажется, потерял управление. На высоте 6000 футов все происходит стремительно. Пламя уже охватило крылья и фюзеляж.

 

Внезапно пылающий бомбардировщик задрал нос и начал набирать высоту. Я в изумлении уставился на него, видя, что пилот начал выполнять мертвую петлю. Это был совершенно невозможный маневр для «Бетти». Пилот – тот самый, который говорил, что хотел бы сделать петлю на бомбардировщике – начал переворачивать самолет. Бомбардировщик замер в верхней точке петли и неожиданно взорвался, превратившись в клубок огня.

 

Пылающая масса рухнула вниз. Перед самым падением на землю последовал новый, еще более сильный взрыв – это огонь добрался до топливных баков.

 

 

Глава 17

 

В течение 3 месяцев – мая, июня, июля – шли почти непрерывные воздушные бои. Только после войны я узнал, что истребители авиаполка «Лаэ» добились самых больших успехов среди всех японских истребительных частей. Никому больше не удавалось одерживать победы так же регулярно. Лаэ превратился для противника в настоящее осиное гнездо. Хотя Рабаул служил главной базой для наших бомбардировщиков и кораблей, он не мог похвастаться тем, что уничтожил столько же вражеских самолетов за период с середины апреля до середины августа.

 

Мы летали на самом замечательном истребителе, воевавшем на Тихоокеанском театре. Наши пилоты по мастерству заметно превосходили вражеских, многие из нас получили большой опыт во время войны в Китае, а также в ходе изнурительных и жестких тренировок до войны в Японии.

 

Поэтому не удивительно, что противник нес огромные потери в боях против «Зеро», действующих из Лаэ. Но все мы были уверены, что мужество экипажей, летавших на бомбардировщиках В-25 «Митчелл» и В-26 «Мэродер», заслуживает самый высокой похвалы. Эти двухмоторные самолеты не имели огневой мощи и броневой защиты, подобно тяжелым «Летающим Крепостям». Однако раз за разом эти самолеты совершали налеты на Лаэ и другие цели, не имея истребительного сопровождения, которое наше верховное командование считало совершенно обязательным для защиты бомбардировщиков.

 

Они всегда прилетали на малой высоте, не более 1500 футов от земли. При этом они буквально скользили между верхушками деревьев, как мы не раз видели сами. Вражеские пилоты обладали отвагой и неплохим летным мастерством, но, к несчастью для них, их самолеты не могли состязаться в маневренности с «Зеро». Тем не менее, хотя союзники несли тяжелые потери от ударов «Зеро», лишь несколько раз нам удалось сорвать их атаки. Их летчики не ведали страха. Раз за разом они возвращались и бомбили наш аэродром. Бомбы сыпались на Лаэ днем и ночью, а бортстрелки вели огонь по всему, что двигалось. Моральный дух вражеских летчиков был очень высоким, хотя весной и летом 1942 года мы буквально выкашивали их.

 

23 мая 7 «Зеро» перехватили над Лаэ 5 В-25. Один из них был сбит над морем в 30 милях южнее Саламауа. На следующий день 6 бомбардировщиков вернулись, чтобы снова атаковать Лаэ. К несчастью для союзников, наши береговые наблюдатели заметили их еще вдали от Лаэ, и 11 японских истребителей атаковали беспомощные бомбардировщики. Мы подожгли и сбили 5 самолетов и тяжело повредили шестой. Я участвовал в обоих этих боях, и официальные документы императорской ставки приписывают мне уничтожение 3 бомбардировщиков за 2 дня.

 

К концу мая интенсивность налетов увеличилась. 25 мая 4 В-17 впервые атаковали Лаэ с истребительным сопровождением. Их прикрывали 20 истребителей. Над хребтом Оуэн Стэнли словно ад разверзся, когда 16 «Зеро» атаковали союзников. 5 вражеских истребителей были сбиты, но все «Крепости» уцелели. Через 3 дня 5 бомбардировщиков В-26 без сопровождения прилетели бомбить Лаэ. Я одержал очередную победу. 9 июня я отправил в океан еще 2 В-26.

 

Дни походили один на другой, как две капли воды. Жизнь превратилась в бесконечные вылеты на охоту, сопровождение бомбардировщиков к Порт-Морсби и лихорадочную беготню к стоящим на земле истребителям, чтобы спешно взлететь на перехват приближающихся бомбардировщиков. Союзники, казалось, обладали неистощимыми запасами самолетов. Каждая неделя приносила им новые тяжелые потери, однако самолеты возвращались двойками, тройками, десятками. Спустя годы подробности этих боев потускнели в памяти, хотя я бережно храню свои дневники. Но несколько эпизодов я помню совершенно отчетливо.

 

Незабываемым стало побоище 24 мая. Сигнал воздушной тревоги поднял на ноги всех в Лаэ. 6 дежурных истребителей стояли в готовности к взлету. Остальные пилоты прыгали через борта движущегося грузовика, который привез их из казармы на летное поле. Мы моментально взлетели, не потеряв буквально ни секунды. Мой собственный истребитель оторвался от земли в тот момент, когда серия бомб перепахала взлетную полосу прямо за его хвостом. По крайней мере 11 «Зеро» находились в воздухе в тот момент, когда 6 В-25 завершили бомбежку и развернулись, чтобы удрать в Порт-Морсби. Нисидзава и Ота первыми догнали их, и каждый атаковал по бомбардировщику, поливая их снарядами из пушек. В считанные секунды оба «Митчелла» загорелись. Они разбились совсем рядом с нашей взлетной полосой. Наши остальные истребители набросились на 4 бомбардировщика, которые, умело маневрируя, уклонялись от снарядов и уходили в сторону моря. 11 японских истребителей устремились в погоню.

 

Возле Саламауа мы снова пошли в атаку. И снова проявилось неумение наших пилотов действовать совместно. Каждый летчик думал только о самом себе и вел свой собственный бой. Он бросался на бомбардировщики, совершенно не замечая товарищей. «Зеро» беспорядочно вертелись, едва не тараня друг друга. Не один раз нашему пилоту приходилось судорожно уворачиваться от очереди, которую другой «Зеро» выпускал в направлении бомбардировщиков. Как только В-25 оказались над морем, они прижались к самой воде, скользя не более чем в 10 ярдах над поверхностью. Их тактика была понятна. Мы не могли пикировать слишком круто и не могли атаковать их снизу. Один пилот, попытавшийся спикировать на головной бомбардировщик, неправильно оценил дистанцию и на полной скорости врезался в воду.

 

Я обстрелял замыкающий бомбардировщик, проходя чуть выше его хвоста. В-25 летели по прямой, поэтому я без труда сосредоточил огонь на фюзеляже. Через считанные мгновения в воздухе замелькали языки пламени, повалил дым. Бомбардировщик резко дернулся влево и взорвался, упав в море.

 

На уровне моря В-25 имел почти такую же скорость, как «Зеро», поэтому мы с трудом удерживались за противником, ведь нам к тому же приходилось выполнять заходы, обстреливая «Митчеллы». 3 вражеских самолета все еще держались в воздухе, когда наши 6 дежурных истребителей повернули назад, израсходовав все боеприпасы.

 

Лейтенант Сасаи сбил четвертый бомбардировщик, и мы продолжали обстреливать уцелевшую пару. Я сбил пятый, когда, судя по всему, его стрелки тоже израсходовали боеприпасы, и бомбардировщик повернул прямо на Порт-Морсби. «Митчелл» получил около 1000 пуль в топливный бак, его правое крыло охватило пламя. Он беспорядочно задергался и врезался в воду, взорвавшись. Это был хороший день. Мы достоверно уничтожили 5 из 6 бомбардировщиков.

 

Несколько дней спустя я познакомился еще с одним аспектом воздушной войны, который показался мне ужасным, хотя я уже участвовал во многих боях. Я поймал над Лаэ одиночный В-26, загнал его в море и изрешетил ему фюзеляж и правое крыло. «Мэродер» загорелся, но перед тем, как он рухнул в море, 4 человека сумели выпрыгнуть с парашютами. Каждый благополучно сел на воду, и в следующий момент там засверкал маленький яркий спасательный плотик. Пока я кружил над ним, то видел летчиков, цепляющихся за борта. Так как они находились всего в 2 милях от Лаэ, наш катер свободно мог подобрать летчиков противника и взять их в плен.

 

Внезапно один из летчиков поднял руки над головой и скрылся в воде. Остальные принялись яростно колотить руками по воде и попытались забраться на плотик. Акулы! Мне показалось, что их было штук 30 или 40. Затем пропал второй человек. Я спускался все ниже, и мне померещилось, что я вижу блеск зубов, сомкнувшихся на руке третьего человека. Единственный уцелевший, крупный лысый мужчина, одной рукой цеплялся за плотик и бешено размахивал ножом, зажатым во второй. Но и он тоже погиб.

 

Когда наш быстроходный катер вернулся в Лаэ, моряки сообщили, что нашли только пустой окровавленный плотик. От 4 летчиков не осталось даже клочка одежды.

 

 

 

Глава 18

 

20 мая мы провели самый высотный бой в истории. В этот день капитан-лейтенант Накадзима повел 15 «Зеро» к Порт-Морсби на высоте 30000 футов. Полет занял 1 час 20 минут. Всю дорогу мы упорно набирали высоту. Расчет был простым. Большая высота даст нам преимущество внезапности, но мы с огромным изумлением увидели в нескольких милях от себя группу вражеских истребителей на этой же самой высоте.

 

Я очень сомневался в том, что «Зеро» сможет выполнять фигуры высшего пилотажа на этой высоте. Мой личный рекорд высоты на «Зеро» равнялся 37720 футам, но я летал в кислородной маске и куртке с электрическим подогревом. На этой высоте самолет очень плохо реагирует на действия ручки управления и категорически отказывается подниматься еще хотя бы на фут. Поэтому было крайне неразумно вступать в бой на «Зеро» на высоте 30000 футов.

 

Мы встретили 10 вражеских истребителей, очевидно, Р-39 новой модели. Я пошел в атаку и сразу обстрелял один. Остальные 14 «Зеро» также пошли в лобовую атаку на противника.

 

В разреженном воздухе истребитель плохо слушался рулей и элеронов. Когда остальные истребители приблизились, я попытался занять выгодную позицию для стрельбы. Мы двигались, словно в замедленном кино. Я крутой спиралью подбирался к противнику все ближе, рассчитывая покончить с ним короткой меткой очередью. Но я дернул ручку управления слишком сильно. Мне показалось, что что-то ударило меня в грудь, а кислородная маска сползла на подбородок. Опасаясь потерять управление самолетом, я беспомощно затрепыхался в кабине. И тут перед глазами все потемнело. Я потерял сознание.

 

Похоже, что человек, сосредоточивший все силы на выполнении какого-то действия, даже потеряв сознание от нехватки кислорода, продолжает делать задуманное. Я ощущал, что и после потери сознания мои руки продолжали сжимать ручку управления, заставляя самолет совершить намеченную нисходящую спираль. Когда моя голова прояснилась и я снова начал различать окружающее, я находился на высоте 20000 футов, а самолет послушно отзывался на каждое движение руки.

 

Я немедленно выполнил разворот, так как была высока вероятность того, что «Аэрокобра» последовала за мной вниз, пытаясь сбить меня. Но другой самолет также оказался в опасном положении! Вероятно, пилот выполнил слишком резкий маневр на большой высоте и сорвался в штопор, либо он тоже страдал от недостатка кислорода. Какова бы ни была причина, американский самолет оказался на этой же высоте, опускаясь медленным штопором. Я дал газ и направился к нему как раз в тот момент, когда вражеский пилот очнулся. В следующее мгновение одно крыло Р-39 задралось вверх, и «Кобра» бросилась на меня, ведя огонь из всех пулеметов. Но «Зеро» снова был в своей стихии. Я вышел из разворота, и «Аэрокобра» оказалась выше меня и чуть справа. Одна короткая очередь из пушек, и вражеский истребитель разломился пополам. Лишь еще один японский пилот в этот день сумел одержать победу. Ота тоже сумел сбить «Аэрокобру».

 

На следующий день я ухитрился сбить вражеский истребитель, не сделав ни единого выстрела, в бою, который развернулся совсем иначе, чем схватка истребителей на сверхбольшой высоте. 26 мая мы устроили погоню за противником на уровне вершин деревьев. Вылетев группой из 16 «Зеро», мы встретили довольно странную вражескую группу. 4 В-17 летели колонной, а примерно 20 истребителей выстроились эшелонами по 2 или 3 самолета вокруг «Крепостей». Мы находились ниже вражеских самолетов и неожиданно атаковали их, круто набирая высоту. Я поджег один Р-39, и вскоре в небе завертелась бешеная карусель истребителей, гонявшихся друг за другом в отдельных поединках.

 

Большинство вражеских истребителей спустилось вниз, оторвавшись от бомбардировщиков. Однако нескольким машинам пришлось прекратить пикировать, чтобы не врезаться в землю. В этом случае им предстояло начать маневрировать в горизонтальной плоскости, во всяком случае, мы на это надеялись. Я сел на хвост Р-39 прямо над самыми деревьями. Пилот оказался совершенно бесстрашным. Он вертел виражи, буквально сбривая ветки и чуть не цепляясь за горные пики. Противник отчаянно маневрировал, пытаясь стряхнуть меня с хвоста. Но каждый раз, когда он выполнял горку или вираж, я неумолимо сокращал расстояние. Я дал короткую очередь, от которой «Аэрокобра» увернулась, резко свернув влево. В следующее мгновение ее пилот круто спикировал, нырнув в предательскую долину, скользя вплотную к отвесным скалам.

 

Прежде чем я успел сообразить, что делаю, я тоже оказался в горном проходе совсем рядом с Р-39. Теперь было уже не до стрельбы. Я мог сбить вражеский истребитель, который крутился и вилял между скалами. Но я на время совершенно забыл о нем, приходилось думать о собственном спасении. Я весь взмок. Рев мотора звучал все громче и громче, камни и скалы мелькали в опасной близости от крыльев «Зеро», когда я мчался по узкому ущелью со скоростью несколько сот миль в час.

 

А затем на пути вражеского самолета внезапно выросла гора. Р-39 только вышел из крутого виража, и тут же прямо перед ним возникла огромная отвесная скала. Пилот «Аэрокобры» инстинктивно дернул ручку управления на себя и попытался выполнить переворот, чтобы обойти препятствие. Но сделал он это недостаточно быстро. Крыло зацепилось за камни, и самолет взорвался с ужасным грохотом, раскатившимся по ущелью.

 

Прямо навстречу мне полетели обломки, и я тоже вцепился в ручку управления и потянул ее на себя изо всех сил. «Зеро» круто пошел вверх, и на какие-то доли секунды мне показалось, что меня сейчас постигнет та же судьба, что и несчастную «Аэрокобру». Но «Зеро» послушался рулей, и я перескочил через утес, разминувшись с ним на считанные дюймы.

 

Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и стереть пот, струившийся по лицу. Я сбросил газ и начал медленно набирать высоту, пытаясь расслабиться. Меня все еще трясло от напряжения. Это была моя 37-я победа. Хотя я не сделал ни одного выстрела, это была одна из самых захватывающих моих воздушных дуэлей. Позднее я узнал, что в этот день Нисидзава и Ота сделали почти тоже самое. Они загнали 2 Р-39 в горы, где те разбились. Наши пилоты уцелели, закладывая просто безумные виражи. Вечером в казарме царило веселье, мы праздновали наши невероятные победы.

 

 

Глава 19

 

На последней неделе мая авиаполк «Лаэ» провел несколько крупных вылетов в район Порт-Морсби. В течение 3 дней боев наши истребители добились потрясающих успехов в борьбе с противником. Мы считали, что близки к тому, чтобы расколоть этот твердый орех. 1 июня 18 бомбардировщиков из Рабаула в сопровождении 13 истребителей из Лаэ и 11 из Рабаула попытались нанести решающий удар по этому важнейшему вражескому бастиону.

 

Мы не верили, что союзники сумеют выставить большую группу истребителей для отражения налета после серьезных потерь, понесенных в предыдущих боях. Однако мы ошиблись, около 20 истребителей бросились на японскую авиагруппу. И снова начался односторонний бой истребителей. 7 вражеских истребителей были сожжены, причем я сумел сбить один из них. Однако они выполнили свою задачу, рассеяв наши бомбардировщики и помешав им отбомбиться прицельно.

 

На обратном пути к Лаэ один из бомбардировщиков покинул строй и начал беспорядочно дергаться в воздухе. Я с 5 другими истребителями спустился, чтобы прикрыть его. Этот самолет превратился в настоящую руину. Пробоины от пуль и снарядов усеивали крылья и фюзеляж так густо, что самолет походил на решето. Я подвел свой истребитель к носу бомбардировщика и заглянул в кабину. Даже на расстоянии было видно, что панели управления и кресла пилотов залиты кровью. Просто чудо, что самолет еще летел.

 

Пилот и второй пилот лежали на полу в лужах крови. Управление самолетом взял на себя бортинженер, который не умел этого делать. Я не видел остальных 4 членов экипажа. 2 турели были разбиты, и стрелки, находившиеся в них, были либо убиты, либо ранены. Похоже, только бортинженер, сражавшийся, чтобы удержать самолет в воздухе, вроде бы остался цел.

 

Каким-то образом он заставлял самолет лететь, хотя тот шатался из стороны в сторону, как пьяный, и сумел добраться до аэродрома Лаэ. Это человек великолепно потрудился. Судя по всему, он управлял самолетом, вспоминая действия пилотов, которые видел во время полетов. Это исключительно трудно, даже почти невозможно для человека, не имеющего летной подготовки, а если вспомнить, что бомбардировщик был тяжело поврежден, то невозможно в принципе. И теперь, когда самолет долетел до Лаэ, бортинженер едва не потерял все, чего достиг. Он сумел удержать бомбардировщик в воздухе, но посадить его, плавно снижая высоту и скорость, одновременно точно выходя не полосу, он уже не мог.

 

Поврежденный самолет медленно кружил над полосой, снижаясь все больше и больше, пока инженер рассматривал узкую взлетную полосу, находящуюся под ним. Никто не мог помочь несчастному, сидевшему за штурвалом. Мы сблизились с бомбардировщиком и попытались вывести его на посадку, но едва инженер отрывал глаза от панели управления, как самолет начинал опасно крениться. Наконец он потерял скорость и провалился вниз. Для него не было смысла оставаться в воздухе, так как топливо подходило к концу.  Бомбардировщик описал круг над водой, резко дернулся в сторону на вираже и начал заходить на полосу. Я затаил дыхание. Он не мог сесть. Потеряв скорость, самолет задергался и начал сваливаться в штопор. Он мог разбиться в любой момент.

 

Но здесь произошло настоящее чудо. Пилот кое-как поднялся на ноги. Его перемазанное кровью лицо было белым, как мел. Он буквально навалился на спину бортинженеру. В критические мгновения посадки он сумел толкнуть штурвал вперед, и самолет снова набрал скорость. Выпустив колеса и закрылки, бомбардировщик шлепнулся на полосу. Взметнулось облако пыли, и бомбардировщик потащило юзом. В один миг он разнес в щепки 2 истребителя, подпрыгнул и остановился, разломившись пополам.

 

Мы приземлились сразу после него и подрулили к обломкам, которые почему-то не загорелись. Пилот, который лишь усилием воли поднялся на ноги минуту назад, снова потерял сознание. Второй пилот был мертв. Бортинженер, который дотащил подранка домой, получил такие серьезные раны в ноги, что его пришлось выносить из самолета. Оба бомбардира получили тяжелые ранения. У одного из них кость сломанной руки пробила кожу. Оба были покрыты кровью с головы до ног. Два стрелка тоже имели множество ран и были перемазаны кровью. Однако они мертвой хваткой держались за свои пулеметы.

 

Впервые мы воочию увидели, какой ужасной силой обладают пушки и пулеметы наших истребителей. Мы еще никогда не сталкивались со смертью вплотную. Те люди, которые гибли в пылающих самолетах, были далеко от нас. Человек либо возвращался назад, либо нет. А теперь мы сами увидели, как это выглядит.

 

Вылеты истребителей продолжались, и в следующие 2 дня мы сбили еще 3 истребителя. Но никто в Лаэ не подозревал, что наши постоянные победы меркнут на фоне сокрушительного поражения, которое потерпело японское авианосное соединение у Мидуэя 5 июня. Мы знали, что произошло сражение, так как Токио объявило о крупной победе нашего флота. Императорская ставка назвала наши собственные потери «незначительными». Однако впервые у нас возникли подозрения, что сводки были неточны. Причина была простой. Мы знали, что предполагается высадка на Мидуэй и его захват. Если наш флот отошел, не высадив десант, значит произошло что-то непредвиденное.

 

Очень долго мы не знали, что погибли наши 4 самых больших и самых мощных авианосца вместе с 280 самолетами и большинством пилотов. Погибли также тысячи моряков, составлявших команды потопленных кораблей.

 

С 5 по 15 июня на фронте в Новой Гвинее наступило странное затишье, которое нарушилось лишь однажды, когда вражеские бомбардировщики 9 июня атаковали Лаэ. Я добавил на свой счет еще 2 В-26. Но 17 июня бои возобновились с еще большей яростью. Это был удачный день для наших истребителей, так как 21 «Зеро» сумел внезапно атаковать 3 группы вражеских истребителей.

 

Мы атаковали первую группу из 12 истребителей, спикировав на них всей группой, и строй противника сразу развалился. Я сбил один самолет, и еще 5 пилотов добились побед. Оставшиеся 6 вражеских истребителей перешли в пике и удрали.

 

Набрав высоту, мы атаковали со стороны солнца другую группу из 12 истребителей. Снова мы нанесли удар совершенно внезапно и за один заход сбили 3 самолета. Я одержал вторую победу за день.

 

Третья волна вражеских самолетов появилась, едва мы завершили пикирование после удара по второй. Около 25 истребителей прилетели в тот момент, когда мы разделились на 2 группы. 11 «Зеро» спикировали навстречу набирающему высоту противнику, а остальные завязали бой на горизонталях. Строй моментально рассыпался, и над авиабазой Порт-Морсби началась бешеная свалка. Вражескими самолетами были Р-39 новой модели, более скоростные и маневренные, чем старые. Я атаковал один истребитель, однако он, к моему удивлению, успевал увернуться каждый раз, когда я открывал огонь. В небе закружилась невероятная карусель. Пилот «Аэрокобры» мастерски выполнял виражи, петли, иммельманы, пике, бочки и спирали. Он был превосходным пилотом, и если бы имел более хороший самолет, то мог бы выйти победителем из этой схватки. Но я неумолимо сокращал дистанцию между самолетами и оказался у него на хвосте на расстоянии всего 20 ярдов. 2 короткие пушечные очереди завершили погоню, и «Аэрокобра» вспыхнула.

 

Это была моя третья победа за день. Четвертая, которую я одержал практически немедленно, оказалась достаточно нелепой. Прямо перед мной возник Р-39, пилот которого все внимание сосредоточил на «Зеро», который пытался уйти от него свечой. Американец стрелял по нему, но сам оказался прямо у меня на прицеле. Я всадил в него около 200 пуль из обоих пулеметов. Истребитель попытался уклониться бочкой. У меня кончились снаряды к пушкам, поэтому я всадил ему в брюхо вторую пулеметную очередь. Но «Кобра» еще держалась, и третья очередь пришлась прямо по кабине, так что брызнули осколки. Я увидел, как пилот сунулся вперед на панель управления. Р-39 сорвался в штопор, а потом перешел в пикирование и на огромной скорости врезался в землю, взорвавшись среди джунглей.

 

Четыре вражеских истребителя за один день! Для меня это был рекорд, и он стал составляющей величайшего поражения, которое потерпел противник от авиаполка «Лаэ». Наши пилоты заявили, что в этот день достоверно уничтожили в воздухе 19 вражеских истребителей.

 

По пути назад на аэродром Ёнекава вышел из строя. Он бросил самолет вверх, потом спикировал обратно вниз, выписывая дикие петли. Ёнекава буквально кувыркался в небе, кружа вокруг моего истребителя. Я все понял, когда он подлетел вплотную к моему самолету и, торжествующе улыбаясь, показал два пальца. Ёнекава больше не был зеленым новичком, теперь на его счету числились 3 вражеских самолета. Он прямо лопался от гордости. Он летел вниз головой, размахивая в кабине обеими руками. Потом Ёнекава пролетел сверху, снизу и даже описал широкую петлю вокруг моего самолета. Он был похож на расшалившегося ребенка. Подлетев вплотную ко мне, Ёнекава зажал ручку управления между коленями. Все еще улыбаясь, он помахал мне коробкой с пайком и принялся кушать. Его радость оказалась заразительной. Я показал ему 4 пальца, а потом откупорил бутылку содовой. Он вытащил свою из коробки с пайком, и мы выпили друг за друга.

 

Но на этом наши победы в тот знаменательный день не закончились. Едва наши самолеты были заправлены и перевооружены, как пришло сообщение наблюдателя. 10 В-26 направлялись к нашему аэродрому. Они не могли выбрать худшего времени, так как 19 «Зеро» взлетели еще до того, как «Мэродеры» приблизились к Лаэ. Мы не сумели сбить ни одного, но повредили большинство из них, вынудив беспорядочно побросать бомбы. Во время погони на выручку бомбардировщикам прилетели 10 истребителей Р-39, которые перехватили нас над мысом Уорд Хант. В результате была сбита одна «Аэрокобра».

 

Вечером в Лаэ начались торжества по поводу потрясающей победы. Все пилоты получили дополнительную порцию сигарет, механики толпились рядом, чтобы разделить нашу радость. А потом пришла еще более хорошая новость. Все мы получили 5 дней отдыха в Рабауле. Крики радости летчиков заставили содрогнуться окрестные джунгли. Не только я один устал от ежедневных боевых вылетов, но и мои механики хотели несколько дней спокойно поработать над моим истребителем. Они показали мне пулевые пробоины в плоскостях и фюзеляже, и у меня внутри все екнуло, когда я увидел цепочку пробоин, идущую прямо позади кабины. Я разминулся со смертью на расстоянии 6 дюймов.

 

В 1942 году ни один из наших истребителей не имел брони, защищающей пилота. «Зеро» также не имели самозатягивающихся баков, которые стояли на американских истребителях. Вражеские пилоты вскоре обнаружили, что очередь из 12,7-мм пулеметов по топливным бакам «Зеро» немедленно поджигает японский истребитель. Несмотря на это, в те дни ни один из японских пилотов не летал с парашютом. На Западе это истолковали совершенно неправильно. Дескать, японскому командованию было наплевать на наши жизни, и японские летчики считались расходным материалом, пушечным мясом, а не людьми. Это очень далеко от истины. Каждый человек получал парашют. И решение оставлять их на земле принимали сами летчики, а вовсе не высшие штабы. Более того, командование убеждало нас, хотя и не приказывало прямо, надевать парашюты во время вылетов. На некоторых аэродромах командиры прямо приказывали делать это, и у летчиков просто не было иного выхода, как брать эти тяжелые ранцы с собой. Однако очень часто они не застегивали ремни и использовали парашют только как подушку на сиденье.

 

Мы видели в парашютах мало пользы. Скорее, они нам только мешали. Во время боя трудно было быстро двигать руками и ногами, если на тебе была надета эта сбруя. Была еще одна серьезная причина не надевать парашюты в бою. В то время большинство боев с вражескими истребителями проходило над вражеской территорией. Поэтому даже не возникало вопроса, чтобы выпрыгнуть с парашютом, так как это означало почти неизбежный плен. В японском воинском уставе или в традиционном самурайском кодексе бусидо нельзя было найти слова «пленный». В японской армии не было пленных.{А разве только в японской? Прим. пер.} Ни один летчик-истребитель, обладавший хоть каплей мужества, не позволил бы взять себя в плен. Это было просто немыслимо. Тем не менее, очень неприятно было разглядывать пулевые пробоины, идущие в считанных дюймах от твоего сиденья.

 

Вечером я получил подтверждения своих 4 побед в дневных боях. Это не было уникальным случаем для Императорского Флота, я знал десяток других морских летчиков, которые добивались того же или даже превосходили это достижение. Теперь количество моих побед дошло до 43.

 

Нисидзава, который стал лучшим японским асом, имея на своем счету чуть более 100 сбитых самолетов, 7 августа поставил рекорд над Гуадалканалом, когда сбил 6 американских морских истребителей. Год спустя морской летчик 1 класса Кендзи Окабэ сбил за один день в серии боев над Рабаулом 7 самолетов – истребители F4F «Уайлдкэт», торпедоносцы TBF «Авенджер», пикировщики SBD «Доунтлесс».

 

Однако почти все пилоты, которые добивались этих выдающихся результатов, позднее погибли в боях. Я знаю только два исключения: я сам и Нисидзава. Но и Дьявол не дожил до конца войны. Он погиб в октябре 1944 года над островом Себу на Филиппинах, не сумев при этом сделать ни одного выстрела. Несколько истребителей «Хеллкэт» перехватили невооруженный транспортный самолет DC-3, на котором летели Нисидзава и еще несколько летчиков, и сбили его. Так встретил свой бесславный конец лучший японский ас.

 

Вечером я получил приказ явиться к командиру авиабазы, что было совершенно необычно. В комнате капитана 1 ранга Сайто я увидел его заместителя капитан-лейтенанта Накадзиму и лейтенанта Сасаи, которого тоже вызвали. Оба старших офицера выглядели очень угрюмо.

 

Капитан 1 ранга Сайто сказал: «Я до сих пор сомневаюсь, разумно ли сообщать вам это известие, и делаю это лишь по прямому совету капитан-лейтенанта Накадзимы. Хотя для меня это очень неприятная задача.

 

В начале месяца я попросил Верховное командование в Токио наградить лейтенанта Сасаи за его исключительно умелое руководство эскадрильей в боях. Одновременно я попросил наградить Сакаи за его выдающиеся достижения в боях, которые позволили ему стать лучшим асом Императорского Флота.

 

Однако обе просьбы остались без удовлетворения. Токио не желает создавать прецедент. За всю нашу историю не было ни одного живого героя, – подчеркнул Сайто. – Судя по всему, Токио твердо решил и теперь не изменять этой традиции. – Он с горечью добавил: – Они отказались даже наградить тебя медалью или произвести в офицеры.

 

Я не решался сообщить вам об этом из опасения, что вы начнете критиковать действия высшего командования. Но для меня лично исключительно важно, чтобы вы знали: я, как ваш командир, признаю ваши заслуги и ценю ваши неутомимые усилия».

 

Потом заговорил капитан-лейтенант Накадзима: «Флот всегда придерживался традиции – правильной или нет – награждать и повышать в звании только посмертно. Разумеется, в данный момент вам эта традиция не понравится. Я хочу, чтобы вы знали, что капитан 1 ранга Сайто просил для лейтенанта Сасаи звание капитан-лейтенанта, а для Сакаи – звание энсайна».

 

Сасаи ответил без раздумий: «Я не могу высказать вам, насколько я благодарен за вашу заботу и усилия ради меня. Однако я должен добавить, что ни Сакаи, ни я не расстроены решением Токио. Я не вижу причин, по которым мы должны затаить злобу. Это мое личное мнение, но я убежден, что говорю также от имени Сакаи, что наши достижения и победы принадлежат не нам одним. Без моих ведомых, которые прикрывают меня, без усердной работы наземного персонала мы не смогли бы сделать ничего. Я удовлетворен тем, как действует наша часть в целом, и я не чувствую потребности в личной награде, хотя я весьма польщен тем, что вы для нас хотели сделать». Сасаи сказал именно то, что я сам желал высказать, поэтому я только кивнул в знак согласия.

 

Флот почти до самого конца войны упрямо придерживался своей политики, отказываясь награждать за индивидуальные достижения. Имелось только одно исключение из этого правила, когда уже в марте 1945 года адмирал Соэму Тоёда, командующий Объединенным Флотом, отметил в приказе морского летчика 1 класса Соити Сугиту и меня за выдающееся число воздушных побед. Добавлю, что в то время я уже имел звание энсайна. Но эти награждения были бессмысленными. Величайшие асы нашего флота – Нисидзава, Ота, Сасаи и другие – к тому времени были уже мертвы.

 

 

Глава 20

 

В июне мы начали встречать все возрастающее количество вражеских истребителей и бомбардировщиков. Нам сообщили, что противник наращивает силы своей авиации в этом районе, поэтому мы должны теперь проводить рейды истребителей более крупными силами. Стало ясно, что нам потребуется каждый «Зеро», имеющийся в Лаэ. Противник тем временем строил все новые аэродромы в джунглях, окружающих Порт-Морсби.

 

Налеты наших бомбардировщиков в ответ стали чаще и мощнее, но вражеские истребители встречали каждый налет и действовали решительно и агрессивно. 17 июня 12 «Зеро» сопровождали 18 бомбардировщиков к Порт-Морсби и отогнали 7 американских перехватчиков, пытавшихся атаковать группу. Бомбардировщики нанесли удар по району причалов и потопили транспорт водоизмещением 8000 тонн, стоящий в гавани. 7 американских истребителей гнались за нашей группой до самого мыса Уорд Хант, но успеха не добились. На следующий день 9 наших бомбардировщиков и 9 истребителей атаковали Кидо в бухте Рескар, новой вражеской базе чуть севернее Порт-Морсби, где базировались истребители. 10 вражеских перехватчиков атаковали 18 японских самолетов и снова безрезультатно, хотя при этом потеряли 2 самолета.

 

24 июня я вернулся в Лаэ после отдыха в Рабауле и на следующее утро в составе группы из 21 истребителя отправился в рейд к Порт-Морсби. Бой был ожесточенным, и я сбил 1 самолет из 11, об уничтожении которых заявили наши пилоты.

 

На следующее утро из Рабаула в Порт-Морсби вылетели 19 бомбардировщиков, их сопровождали 11 истребителей. 12 вражеских самолетов перехватили их, однако «Зеро» сбили 3 вражеских самолета.

 

Это был последний июньский налет. На следующий день тропический ливень обрушился на Новую Гвинею. Дождь хлестал не только по нашим аэродромам, но и по союзническим. Наши успехи в апреле, мае, июне отчасти объяснялись прекрасной летной погодой, которая стояла почти весь день. Во второй половине дня довольно часто собирались тучи, но к этому времени, то есть около 16.00, мы уже находились на земле. По вечерам налетали яростные шквалы, которые бушевали всю ночь. Но это был скорее подарок, чем неудобство, потому что они мешали противнику проводить ночные бомбежки более регулярно, и мы почти ежедневно могли выспаться.

 

В июле погода резко переменилась. По вечерам шквалы больше не налетали, теперь днем и ночью небо оставалось совершенно чистым. Вот тогда и появились вражеские бомбардировщики. Они прилетали почти каждую ночь, и бомбы сыпались на наши головы непрерывно. «Митчеллы» и «Мэродеры» неутомимо бомбили аэродром и обстреливали все, что попало. Мы были совершенно беспомощны перед этими атаками. Даже если бы взлетная полоса была достаточно длинной для проведения ночных полетов, крайне сомнительно, чтобы на «Зеро» удалось добиться каких-то успехов ночью. Поэтому мы оставались на земле, прятались в убежищах и проклинали американцев. Больше всего доставалось техникам и механикам. Они не имели возможности участвовать в рейдах и видеть охваченные пламенем вражеские самолеты, летящие на землю. Вместо этого им приходилось почти круглосуточно работать, чтобы содержать горстку истребителей в исправном состоянии. А теперь они лишились и возможности отсыпаться, так как мощь вражеских ночных налетов нарастала.

 

Особенно сильный налет на наш аэродром противник предпринял рано утром 2 июля. Сигнал воздушной тревоги разбудил нас еще до рассвета. Мы поспешно надели летные костюмы и побежали к аэродрому. Но не успели мы добраться до взлетной полосы, как послышался рев моторов, сопровождаемый разрывами первых бомб. Все пилоты опрометью бросились к ближайшему убежищу. Времени спрятаться в щелях уже не было, и мы попрыгали в соседние воронки.

 

Бомбардировщики можно было легко различить на фоне звездного неба. Это были «Митчеллы» и «Мэродеры», летевшие на высоте не более 600 футов. В черном небе мелькали призрачные огоньки выхлопов. Однако они совсем не казались нам прекрасными, когда мы вжимались в дно воронок.

 

Израсходовав бомбы, самолеты выполнили еще один заход, пролетев на уровне вершин деревьев. Они обстреляли взлетную полосу и все здания, какие только заметили. Мы снова попрятались в воронки, чувствуя себя отвратительно. Вражеские бомбардировщики поливали аэродром настоящим ливнем пуль. Каким-то чудом ни один из пилотов не был ранен. Затем союзники удалились, чтобы поработать на другом конце аэродрома. Я выполз из воронки и побежал на командный пункт. Не следовало терять времени, пересекая летное поле. Так как все наши истребители стояли на земле, очередная волна бомбардировщиков вполне могла появиться уже в следующую минуту. А бомбовая воронка – не самое надежное укрытие во время обстрела с воздуха.

 

Командный пункт пока оставался цел. Но теперь вокруг вертелись вражеские бомбардировщики, усиленно обстреливая вышку и хижину из пулеметов. Моряки соорудили вокруг командного пункта бруствер и отвечали шквалом огня из своих пулеметов, но преуспели только в расходовании боеприпасов. Они ничего не знали о правилах ведения огня по самолетам, и их трассы безвредно сверкали в небе позади бомбардировщиков.

 

Такое полное отсутствие меткости удивило меня. Я совершенно забыл о желании укрыться и побежал к пулеметчикам. Я подбежал к одному из зенитчиков и дернул его за рукав, сказав, что я буду наводить. Однако моряк вцепился в свой пулемет и отказался уходить, крича, что у него нет такого приказа. Я не стал тратить время на споры с ним, а просто ударом сбросил его с сиденья. Он поднялся на ноги, ругаясь, но другой пилот, стоявший рядом, оттащил его в сторону и забрал патронные ленты. Моряк в ярости убежал.

 

В следующее мгновение аэродром атаковала вторая волна из 6 В-26. Я нажал на гашетку и удерживал ее, следя за сверкающей в воздухе трассой.  «Мэродер» проскочил у меня прямо над головой, и я провел огненной струей по фюзеляжу от носа до хвоста. Но бомбардировщик даже не вздрогнул и устремился на позицию моего орудия. Носовой стрелок открыл ответный огонь.

 

Это был мой первый бой на земле с самолетом, летящим прямо на меня. И я испугался, что его пули разорвут меня на куски. Но в голове промелькнула и более страшная картина: бомбы со свистом летят вниз и рвутся прямо на моей огневой позиции. Страх взял верх над всеми остальными эмоциями. Я бросил орудие и со всех ног побежал к укрытию из мешков с песком позади меня. Я даже не пробежал весь путь, а преодолел последние метры отчаянным прыжком, буквально влетев в убежище. Несколько секунд я сидел, чувствуя себя настоящим идиотом и трусом. В-26 прогремел над головой, так и не сбросив бомб. Я обругал свое тело, которое поддалось панике, и вернулся к орудию. Постепенно я перестал дрожать и пришел в себя. Я снова уселся на сиденье наводчика и поклялся, что теперь-то не побегу, словно кролик.

 

Бомбардировщики вернулись. Они летели на высоте всего 150 футов, и потому рев моторов звучал просто оглушительно, больно ударяя по ушам. Они походили на огромные черные тени, выскакивающие из мрака и извергающие пламя из своих пулеметов. Дрожащие выхлопы озаряли их призрачным голубым ореолом. Я встретил приближающийся бомбардировщик очередью, продолжая стрелять, пока он был у меня на прицеле. Появилась тонкая струйка дыма, однако самолет продолжал спокойно лететь и скрылся вдали, так и не покинув строй.

 

Противник не один час упражнялся в бомбометании и обстреле, а потом безнаказанно улетел из Лаэ, прежде чем наступил рассвет. Ни один самолет не был сбит, хотя зенитные орудия и пулеметы выпустили не одну тысячу снарядов и пуль. Пилоты были настолько деморализованы этой атакой, что даже после того, как стихли разрывы бомб, ни один не побежал к истребителям, чтобы взлететь и догнать противника, как мы желали этого раньше.

 

Большинство аэродромных построек горело. Глубокие воронки превратили взлетную полосу в нечто ужасное. Это помешало бы нам взлететь, даже если бы захотели. Это казалось невозможным, но 20 истребителей, припаркованных по обе стороны полосы, уцелели. Они лишь имели пробоины от пуль и осколков. Мы собрались на командном пункте, чтобы получить новые приказы. Пилоты были потрясены и взбешены налетом, который на нас обрушился. Особенно бушевал один из летчиков, недавно прибывших в Лаэ, – морской летчик 2 класса Мицуо Суицу. Он поклялся, что во время следующего налета собьет бомбардировщик, хотя для этого пришлось бы протаранить противника. Однако в тот момент на его обещание никто не обратил внимания.

 

Еще до того, как бомбардировщики улетели, почти 200 человек высыпали на летное поле с лопатами и ручными катками и начали засыпать воронки, убирать с полосы камни и куски железа.

 

Внезапно с командного пункта примчались несколько ординарцев, истерически вопя: «Скоро начнется новый налет! Более ста самолетов приближаются к аэродрому!» 100 самолетов! Это была просто невероятная цифра. Мы еще никогда не слышали об атаках такой силы. Среди штабных офицеров началась паника, а потом пришел приказ поднять в воздух все имеющиеся самолеты. Мы побежали к истребителям и начали выруливать на старт, как только были прогреты моторы. Взлетную полосу удалось кое-как привести в относительно пригодное состояние.

 

«Зеро» уже приготовились к разбегу, как из командного пункта начали выскакивать офицеры, бешено размахивая руками. Что-то выкрикивая, они побежали вдоль полосы. Потом они принялись складывать руки крестом, требуя выключить моторы. Когда они подбежали к истребителям, то объяснили: «Тревога отменяется. Наши наблюдатели ошиблись». Кто-то из офицеров нервно рассмеялся: «Эти 100 самолетов оказались стаей перелетных птиц!» После этого расхохотались уже все. Весь эпизод после пережитого напряжения показался отменно нелепым.

 

Мы завтракали, рассевшись вокруг командного пункта, чтобы немедленно взлететь при угрозе нового налета. Противник сегодня решил не давать нам отдыха. Мы еще ели, когда ординарцы прибежали с сообщением: из Саламауа передали, что 6 В-17 летят к нашей базе. Мы не задержались ни на секунду. В одно мгновение посуда полетела в разные стороны, и мы побежали к истребителям. Саламауа находился всего в нескольких минутах полета от Лаэ, и бомбардировщики вскоре обрушатся на нас. Но мне не удалось взлететь. Остальные пилоты уже мчались по взлетной полосе, а я сидел в кабине и проклинал двигатель, который отказывался запускаться. Я снова и снова терзал стартер, но мотор молчал. Разочарованный, я вылез из самолета и лишь посмотрел вслед улетающим истребителям.

 

После этого я пошел через летное поле к убежищам. Капитан-лейтенант Накадзима яростно махал руками, что-то крича. Он то и дело показывал в небо. Я находился в 20 ярдах от убежища, когда свист падающих бомб вспорол воздух, словно гигантским бичом. Последние несколько футов я просто пролетел по воздуху и рухнул на спину человека, припавшего к земле в щели.

 

И в ту же самую секунду мир словно взорвался. Послышался оглушительный грохот, и земля под ногами заходила. Я почувствовал, как что-то сжало мое тело, давление было ужасным, а потом все почернело. Я ничего не видел и не слышал. Мне показалось, что меня вырвали из этого мира и забросили в неведомую пустоту. Я попытался пошевелить руками и ногами, но безуспешно. Меня словно парализовало.

 

Прошли секунды или минуты – сказать не могу, но потом я услышал голос, зовущий меня откуда-то издалека. Это был капитан-лейтенант Накадзима. «Сакаи! Сакаи! Где ты?» Недолгое молчание. А потом снова крик: «Где ты? Куда пропал Сакаи? Ищите же его, черт побери!»

 

Я попытался крикнуть в ответ. Хотя мне казалось, что я кричу, но, странное дело, я не слышал собственного голоса. Мой рот, мои губы даже не двигались. Что-то тяжелое давило мне на подбородок.

 

Снова долетел голос Накадзимы, какой-то тусклый и далекий: «Наверное, его засыпало. Ищите его. Не теряйте ни секунды».

 

Засыпало? Разумеется! Я слегка приоткрыл глаза. Темнота. Затем меня захлестнул ужас. Я почувствовал, что задыхаюсь, песок душил меня. Я попытался подняться, но не смог даже пошевелиться. Ужас просто подавил меня.

 

Снова послышался голос Накадзимы, теперь он звучал немного громче. «Копайте чем угодно, что вы только можете найти. Поспешите, копайте палками. Копайте голыми руками, если больше ничего нет! Спешите!»

 

Затем послышался какой-то скрежет, лопаты взрывали песок. Я ждал, стараясь не корчиться. Вскоре они нашли меня. Чья-то рука прошлась по лицу, погладила щеку и отгребла песок со рта и носа. Солнечный свет ударил в глаза, когда мои спасители откопали меня и вытащили наружу.

 

Я оказался не единственным похороненным заживо. По крайней мере 10 человек оказались в ловушке, когда одна из щелей рухнула от близкого разрыва бомбы. Но ни один человек не получил ни царапины! Мы с головы до ног были покрыты песком, который, к счастью, поглотил всю ударную волну, когда щель осыпалась.

 

Командный пункт был разнесен в щепки. Дымящаяся воронка рядом с ним показывала, что лишь везение избавило его от прямого попадания. Большинство самолетов, еще стоявших на взлетной полосе, разлетелись на мелкие кусочки. Пробитые топливные баки нескольких машин пылали. Прошел почти час, прежде чем на базу вернулись истребители, успевшие взлететь. Летчики были мрачны. 6 «Летающих Крепостей», шутя, отбили все их наскоки.

 

Потребовались 2 дня, чтобы привести базу в порядок после налета 2 июля. Но 4 июля мы были готовы отомстить, нанеся удар по Порт-Морсби. По американскому календарю это было еще 3 июля, но мы надеялись помочь им организовать праздник по случаю Дня Независимости, устроив небольшой фейерверк. 21 «Зеро» полетел к Порт-Морсби, где их уже радостно ждали 20 вражеских истребителей. Мы атаковали самолеты союзников, не дав им завершить пике. Наши пилоты заявили, что 9 истребителей сбили достоверно и еще 3 вероятно.

 

Нам еще предстоял довольно долгий путь до Лаэ, когда я заметил облако черного дыма, плывущее по ветру. Когда показалась авиабаза, стало видно, что дым валит от горящих аэродромных сооружений. Языки пламени вздымались в воздух, и над джунглями и берегом колыхались клубы густого черного дыма. Причина была совершенно ясна. Пока мы отсутствовали, вражеские бомбардировщики подожгли наше бензохранилище.

 

Мы еще заходили на посадку, как внезапно над джунглями появились 7 «Мэродеров». Мы заметили бомбардировщики, лишь когда те оказались над аэродромом. Их черные бомбы замелькали в воздухе, поднимая фонтаны огня и пыли высоко над взлетной полосой. Мы бросились в погоню, еще несколько истребителей сумели взлететь с аэродрома, поэтому более 26 «Зеро» устремились вдогонку за 7 удирающими В-26. Несколько мгновений в воздухе царил полный хаос, самолеты беспорядочно метались, пытаясь избежать столкновений. Часто они расходились не более чем в футе друг от друга.

 

Один истребитель, который вылетел из Лаэ, отделился от общей группы. «Зеро» проскочил мимо бомбардировщиков, потом резко развернулся им навстречу и на ужасной скорости ринулся прямо на головной бомбардировщик. То, что мы сначала приняли за смелую лобовую атаку, превратилось в нечто ужасное. Японский пилот даже не пытался открыть огонь. Он намеревался таранить врага! Самолеты сближались с общей скоростью более 600 миль/час, и все произошло в доли секунды. «Зеро» проскочил вплотную к правому винту «Мэродера», и его крыло срубило киль бомбардировщика.

 

Сначала «Зеро» летел совершенно прямо, не получив видимых повреждений. Затем он начал крутиться, постепенно теряя высоту, и врезался в море на большой скорости. Через несколько секунд В-26, потерявший киль, начал шататься из стороны в сторону, перевернулся на спину и тоже рухнул в воду, взорвавшись с ослепительной вспышкой. Сразу 6 истребителей обрушили пушечно-пулеметный огонь на другой В-26, и менее чем через 5 минут он тоже скрылся в волнах. Остальные 5 бомбардировщиков спаслись.

 

Вернувшись в Лаэ, мы выяснили, что пилотом, протаранившим «Мэродер», был тот самый летчик, который еще 2 июля поклялся унести вражеский самолет с собой. Суицу выполнил свою угрозу.

 

6 июля мы снова атаковали Порт-Морсби. 15 истребителей сопровождали 21 бомбардировщик. Наши пилоты сообщили, что сбили 3 неприятельских истребителя.

 

Но с 7 по 10 июля наступил черед противника. 3 ночи подряд мы прятались в убежищах, словно крысы в норах. В Лаэ по ночам творилось нечто кошмарное. Рвались бомбы, пулеметные очереди вспарывали землю, взлетали фонтаны огня и дыма, пылали самолеты, рушились здания, появлялись сотни бомбовых воронок. Никто не сомневался, что враг намерен превратить авиабазу Лаэ в дымящиеся руины. Но, несмотря на сильнейшие атаки, он так и не сумел достичь своей главной цели – помешать летать нашим истребителям.

 

11 июля мы провели еще один крупный налет бомбардировщиков на Порт-Морсби. 12 истребителей сопровождали 21 бомбардировщик, прилетевший из Рабаула. Мы еще летели к вражеской базе, как лейтенант Сасаи заметил 6 В-17, направляющихся бомбить наш аэродром. Он покинул строй, захватив с собой еще 5 истребителей. Сасаи допустил серьезную ошибку. Он просигналил Нисидзаве, Оте и мне, чтобы мы следовали за ним. После этого 6 истребителей атаковали «Летающие Крепости», совершив целую серию заходов. И в очередной раз «Крепости» оказались очень стойкими, как и предполагало их название. Мы повредили 3 бомбардировщика, но не сумели сбить ни одного. Зато их стрелки показали, что кое-чему научились. Один «Зеро», объятый пламенем, рухнул вниз. Остальные истребители, в том числе и мой собственный, были продырявлены вражескими пулями.

 

Имея только 6 истребителей прикрытия, бомбардировщики, атаковавшие Порт-Морсби, были рассеяны вражескими истребителями. Поэтому их бомбы легли где угодно, только не на цель, и вражеские сооружения почти не пострадали.

 

Сасаи получил строгий выговор за то, что оставил бомбардировщики с таким слабым сопровождением. Он даже не попытался оправдываться и принял нагоняй молча. Да и нечем ему было оправдываться. Он нарушил главное правило истребителей сопровождения: никогда не оставлять бомбардировщики без защиты. Однако летчики эскадрильи сочувствовали Сасаи. В-17 всегда были для нас болезненной занозой. Их способность легко отбивать атаки озадачивала и злила нас.

 

21 июля мы начали новую фазу истребительных операций, когда японская пехотная дивизия высадилась в Буне, в 110 милях южнее Лаэ. Наши войска сразу двинулись в глубь острова в отчаянной попытке пробиться сквозь джунгли к Порт-Морсби. На карте выполнить такой переход очень просто. Буна находилась совсем рядом (по прямой) с Порт-Морсби, их разделяло только горлышко полуострова Папуа.

 

 Но карты острова, поросшего джунглями, очень отличаются от душного ада, который существует под густым покровом листвы. Японское верховное командование допустило грубейшую и даже роковую ошибку, отправив наши войска наступать на Порт-Морсби по суше. Прежде чем закончилась битва, Япония потерпела одно из самых трагичных и унизительных поражений.

 

Хребет Оуэн Стэнли почти так же высок, как грозные Альпы. Назвать джунгли, покрывающие склоны гор, просто «густой растительностью», значит сильно приукрасить картину. Изобилие растений там просто невероятное. Если под ногами нет болота, трясины, толстого, скользкого слоя перегноя, тогда вам приходится ступать по острым, как бритва, камням. Предательские осыпи, разнообразные лианы, мириады насекомых, страшная жара и болезни буквально косили людей.

 

Пересечь альпийские ледники – это простая задача по сравнению со смертельным риском, который представляет собой попытка пробиться сквозь джунгли хребта Оуэн Стэнли. Наладить снабжение войск, когда те погрузились в трясину джунглей, оказалось немыслимо. Любая мелкая ранка или царапина в условиях жары и высокой влажности превращалась в гноящуюся язву. Пот сочился буквально из каждой поры. Оружие моментально ржавело, одежда превращалась в лохмотья, ноги были изрезаны о скалы и бритвенно-острые стебли травы.

 

Несколько месяцев наши солдаты упорно сражались с самым ужасным противником, которого когда-либо встречали. Этот противник не стрелял из пушек и пулеметов, не ставил мины. Однако он глотал сотни человек одним движением и никогда не отпускал свои жертвы. Сверхчеловеческими усилиями несколько взводов сумели подобраться на расстояние нескольких миль к заветной цели – Порт-Морсби. Но даже их ждала неудача. Дивизия просто бесследно растаяла в джунглях, откуда не было спасения. Большинство солдат погибло от истощения.

 

Попытка наступать по суше была жестом отчаяния. Первоначально наше верховное командование планировало высадить в Порт-Морсби крупный десант. Однако эта операция сорвалась после боя 7 – 8 мая в Коралловом море, когда 2 японских авианосца встретились с 2 американскими в первом в истории морском бою, когда корабли обеих сторон не сделали ни одного выстрела в противника. Каждое соединение использовало для нанесения ударов свои самолеты. Мы выиграли бой, однако противник достиг своей цели. Десантная операция была отменена.

 

После того, как наши войска высадились в Буне, штаб в Рабауле приказал прекратить атаки Порт-Морсби и обеспечить постоянное воздушное прикрытие плацдарма. Высадка в Буне являлась частью большой операции, которая была обречена на провал, еще не начавшись. Не только джунгли представляли собой совершенно непреодолимое препятствие. Наши солдаты постоянно страдали от того, что командование не уделяло должного внимания проблемам снабжения и толком не разбиралось в них. Эти недостатки, а также блестящие действия противника с самого начала операции сделали неизбежным разгром японцев.

 

Одновременно с высадкой в Буне, отряд морских пехотинцев высадился на крайней восточной оконечности Новой Гвинеи. Работая день и ночь, люди соорудили взлетную полосу в Раби, с которой предполагалось обеспечить воздушное прикрытие наступление через Новую Гвинею с плацдарма Буны. Как ни странно, противник не бомбил аэродром в Раби во время строительства, а удовлетворился фотоснимками, сделанными самолетами-разведчиками. Однако, как только строительство аэродрома было завершено, вражеские войска предприняли внезапную атаку крупными силами и быстро раздавили японский гарнизон. Это был блестящий ход. Мы построили аэродром, зато пользоваться им начали американцы и австралийцы!

 

Но им было мало одного этого аэродрома. Стало очевидно, что союзники наращивают силы авиации, чтобы полностью блокировать Лаэ и Рабаул. Их инженеры сооружали аэродромы в джунглях с поразительной быстротой. Средние бомбардировщики и истребители перелетали на новые площадки, когда там еще продолжались работы. Налеты на Лаэ продолжались, в них участвовало все больше самолетов. Редкая ночь проходила без того, чтобы не появились «Митчеллы» и «Мэродеры», которые бомбили и обстреливали все, что хотели.

 

Днем наши командиры тасовали и перетасовывали имеющиеся 20 – 30 истребителей, чтобы постоянно держать над Буной 6 «Зеро», а также иметь наготове дежурное звено, чтобы прикрыть аэродром. Воздушное прикрытие Буны мы обеспечить не могли, но все-таки наши истребители не позволяли союзникам наносить удары крупными силами и уничтожить сооружения на берегу.

 

Я получил настоящий шок во время первого вылета к Буне. До этого я видел с воздуха много десантных операций. Но ни разу мне не приводилось видеть столь жалкую попытку наладить снабжение целой пехотной дивизии. Солдаты сновали по пляжу, перетаскивая ящики на руках. У побережья стояли всего лишь два маленьких транспорта с одним сторожевиком в качестве прикрытия. Они доставили новое снабжение.

 

Прикрытие плацдарма оказалось более сложной задачей, чем мы предполагали. Лишь в облачные дни, когда все небо затягивали плотные тучи, мы получали относительную передышку. 22 июля группой из 6 «Зеро» мы описывали в пустом небе. По крайней мере, нам так казалось. Густые тучи нависали над землей на высоте 7000 футов. Совершенно внезапно серия взрывов потрясла побережье. В небо поднялись столбы огня и дыма. Через несколько секунд густой черный дым повалил от склада, расположенного в нескольких сотнях ярдов от воды. Никаких самолетов не было видно. Либо они сбросили бомбы сквозь тучи с потрясающей меткостью, что было совершенно невероятно, либо один или несколько самолетов вынырнули из туч, сбросили бомбы и снова ушли под защиту серой массы, так и не замеченные нами.

 

Второе предположение оказалось правильным. Через несколько секунд я заметил крошечную черную точку под самыми облаками далеко на юго-востоке. Мы развернулись и погнались за уходящим самолетом. Когда мы подлетели ближе, то опознали старого приятеля – двухмоторный Локхид «Хадсон». Мы находились на расстоянии мили от него, когда заметили. Бомбардировщик клюнул носом и помчался вдоль берега, пытаясь добраться до Раби. Его скорость была высокой и почти равнялась скорости наших истребителей. Я сбросил подвесной бак и двинул сектор газа до упора, включая форсаж мотора.

 

Находясь сзади слева, я дал очередь из всех пушек и пулеметов с дистанции 600 ярдов. Я надеялся, что «Хадсон» начнет виражить и позволит мне сократить дистанцию. То, что случилось, было просто удивительно. Как только я начал стрелять, «Хадсон» круто пошел вверх с правым разворотом и помчался назад на полной скорости прямо на меня. Я был так удивлен, что несколько секунд неподвижно сидел в кабине. Но тут открыли огонь все курсовые пулеметы «Хадсона».

 

Наши «Зеро» шарахнулись в стороны, уворачиваясь и пикируя во всех направлениях. Ничего подобного ранее не случалось! Я краем глаза увидел лейтенанта Сасаи. У него челюсть отвисла при виде неожиданной отваги вражеского пилота. Один «Зеро», пилотируемый Нисидзавой, на которого ничто не могло произвести впечатление, прекратил разворот и нырнул под бомбардировщик. На стволах его орудий заплясало пламя. И тут мы были поражены во второй раз. «Хадсон» заложил крутой разворот. Никогда раньше я не видел, чтобы двухмоторный бомбардировщик крутился так легко. Пушки Нисидзавы вспороли пустой воздух.

 

Оставшиеся пилоты, в том числе и я, толпой бросились на «Хадсон». И все мы не добились ни одного попадания. Бомбардировщик вертелся и крутился как ненормальный, его верхний стрелок непрерывно вел огонь по нашим истребителям.

 

Пилоты «Зеро» пришли в бешенство. Наш строй рассыпался, и каждый летчик атаковал «Хадсон» сам по себе. Я сделал по крайней мере 4 захода и был вынужден прекратить атаку, потому что другие пилоты бросались на противника, рискуя протаранить моих ведомых. Почти 10 минут мы гонялись за «Хадсоном», поливая его струями свинца и стали. Наконец сильный взрыв разнес его хвостовую турель. Я видел, как стрелок всплеснул руками и упал. Теперь, когда его пулеметы больше не мешали, я приблизился на расстояние 20 ярдов и нажал гашетки, целясь в правое крыло. Через пару секунд появилось пламя, которое перекинулось и на левое крыло. Пилот остался с кораблем. Высота была слишком маленькой, чтобы можно было выпрыгнуть с парашютом. «Хадсон» быстро терял скорость и скользил вниз, к джунглям. Деревья сбрили оба горящих крыла. Фюзеляж, который тоже волочил за собой хвост пламени, нырнул в густую листву, как раскаленный стальной слиток. Потом последовал сильный взрыв, вверх поднялся столб дыма.

 

День оказался полон сюрпризов. Когда мы повернули назад в Лаэ, чтобы возобновить патрулирование, 5 «Аэрокобр» попытались внезапно атаковать наш строй. Вражеские самолеты летели колонной над самой водой, пытаясь быстро набрать высоту и застигнуть нас врасплох. Я первым заметил вражескую группу. Я резко развернулся и спикировал на «Аэрокобры», целясь прямо в головной самолет. Все 5 Р-39 брызнули в разные стороны и помчались прочь. Потеряв преимущество внезапности, они не желали состязаться со мной и 5 «Зеро» у меня за спиной. Американцам совсем не нравилась перспектива боя, в котором они не имели преимущества высоты.

 

Набрав скорость на пикировании, я вскоре оказался внутри вражеской группы. 2 истребителя панически шарахнулись в сторону и пропали в низких тучах. Еще один скрылся в дождевом шквале, а четвертый просто растворился в воздухе. Я четко видел лишь одну «Аэрокобру» и погнался за ней на полной скорости. Американский пилот направлялся к тучам, но очередь впереди по курсу заставила его передумать. Р-39 выполнил левый разворот и спикировал к морю. Я находился в 200 ярдах за ним.

 

Это была новая модель «Аэрокобры», которая на уровне моря имела такую же скорость, как и мой истребитель. Но пилот сделал роковую ошибку, он полетел не в том направлении! Вместо того, чтобы уходить к Порт-Морсби, он полетел в противоположную сторону. У меня было еще достаточно топлива, и я не собирался отпускать его, даже если придется лететь до самого Рабаула. Через несколько минут американский пилот, похоже, опомнился и понял свою ошибку. У него не было иного выбора, как повернуть назад, и его истребитель выполнил крутой левый вираж.

 

В прошлом это повторялось много раз. Я вписался внутрь его виража, держась чуть ниже и левее американского истребителя. Короткая очередь заставила «Аэрокобру» шарахнуться в сторону, уклоняясь от моих снарядов. Я пристроился к нему в хвост, хотя «Аэрокобра» металась вправо и влево, направляясь к берегу. На несколько секунд я потерял истребитель, когда он выполнил совершенно безумный маневр, и Р-39 помчался к своей базе, снова имея преимущество в несколько сотен ярдов. Даже включив форсаж мотора, я не мог сократить дистанцию. Я уже почти готов был отказаться от преследования. Если Р-39 будет лететь по прямой и правильным курсом, я не смогу выйти на дистанцию огня.

 

Вражеский пилот выбрал иное. Вместо того, чтобы держаться над морем, он полетел прямо к хребту Оуэн Стэнли, где был вынужден набирать высоту. Но ни один Р-39 не имел такой скороподъемности, как «Зеро». Медленно и неуклонно я настигал его. Я пока не стрелял, собираясь открыть огонь с минимальной дистанции. После боя с «Хадсоном» у меня осталось совсем немного боеприпасов, и я мог позволить себе только одну или две короткие очереди.

 

50 ярдов. Потом они сократились до 40. Потом до 30. Я положил палец на гашетку и тщательно прицелился.

 

Но я не успел сделать ни одного выстрела, как пилот выпрыгнул из «Аэрокобры» с парашютом! Самолет летел менее чем в 150 футах над землей, и такой прыжок означал верную смерть. Я не знаю примера, чтобы пилот спасся, прыгнув с высоты менее 300 футов.

 

Каким-то чудом парашют раскрылся за долю секунды до того, как пилот ударился о землю. Он попал на маленькую полянку, а его истребитель взорвался в нескольких ярдах перед ним. Я все еще не мог поверить, что вражеский пилот спасся после этого невероятного спуска. Я повернул назад и снова пролетел над полянкой в джунглях. Был виден только парашют. Пилот остался жив и находился в достаточно хорошем состоянии, чтобы немедленно удрать и спрятаться. Это была моя вторая победа без единого выстрела, и теперь мой счет составил 49 самолетов.

 

Следующие несколько недель мы продолжали прикрывать плацдарм в Буне, но во второй половине июля для нас началась новая и непривычная стадия войны. Мы больше не летали без парашютов. Вышестоящий штаб отдал приказ, и капитан 1 ранга Сайто приказал каждому пилоту надевать парашют перед вылетом. Это было странное ощущение – чувствовать на сиденье под собой ранец парашюта и его ремни на плечах. Раньше я никогда с ним не летал.

 

Не меньшее волнение вызвали другие приказы, которые стали зловещим предзнаменованием, хотя прямо об этом никто не говорил. Мы прекратили наступательные операции. Капитан 1 ранга Сайто распорядился, чтобы впредь ни один истребитель не пересекал хребет Оуэн Стэнли ни под каким предлогом.

 

Лишь однажды – 26 июля – я снова увидел Порт-Морсби. Мы перехватили 5 «Мэродеров» над Буной и во время погони, когда бомбардировщики пытались удрать к себе на аэродром, я сбил еще 2 В-26. Эти победы были подтверждены другими пилотами. Имея в качестве ведомых Сасаи и Эндо, я погнался за остальными бомбардировщиками и пересек хребет, нарушив приказ. Я обстрелял еще один бомбардировщик, но не видел, как он упал, поэтому победа считалась только вероятной.

 

Это был последний раз, когда я пролетел над вражеской базой. Ситуация на фронте быстро менялась. К концу первой недели августа мы начали сражаться в таких условиях, с которыми ранее не были знакомы. Американцы высадили крупный десант на остров Гуадалканал.

 

 

Глава 21

 

29 июля лейтенант Дзодзи Ямасита вернулся в Лаэ после патрулирования над Буной с новостью, которая взбудоражила всю базу. Впервые его атаковали американские авианосные самолеты. Он сообщил капитан-лейтенанту Накадзиме и капитану 1 ранга Сайто, что его 9 «Зеро» столкнулись со смешанной группой из пикировщиков SBD «Доунтлесс» и истребителей F4F «Уайлдкэт», которых вели сухопутные истребители Р-39. Ямасита предположил, что они прилетели из Раби. А американские авианосные самолеты впервые появились на нашем театре.

 

Сообщение о том, что американский авианосец переброшен в район Новой Гвинеи, было зловещим, и наши штабные офицеры встревожились. Если американцы сумели выделить авианосцы для операций против наших сил в Лаэ, Буне и Рабауле, это значило, что имелась доля правды в их заявлениях о победе при Мидуэе, и в том, что они отрицали крупные потери в бою в Коралловом море. Если же были правильными заявления Токио, и наш флот уничтожил авианосцы, встреченные в Коралловом море и у Мидуэя, откуда же взялся этот авианосец? Что-то здесь было не так. И в первый раз мы усомнились в правдивости постоянных реляций из Токио о непрерывных победах.

 

Однако большинство летчиков-истребителей в Лаэ встретили эти новости с прямо противоположными настроениями. Позднее вечером мы забросали вопросами пилотов Ямаситы. Сколько авианосных самолетов они встретили? Лучше ли «Уалйдкэты», чем Р-39 и Р-40? Хорошо ли действуют американские авианосные летчики?

 

Ответы обнадеживали. Пилоты Ямаситы утверждали, что достоверно сбили 3 пикировщика, 5 истребителей и 1 Р-39, не потеряв ни одного самолета. После этого становилось неважным, что произошло в Коралловом море, при Мидуэе и в других местах! Мы все прекрасно помнили, что уже 4 месяца подряд раз за разом сбивали американские истребители и бомбардировщики. Поэтому появление морских самолетов означало только возможность одержать дополнительные победы.

 

Но в следующие 3 дня новые вражеские самолеты над Буной не появлялись. 30 июля 9 В-17 атаковали плацдарм и добились серьезного успеха. Наши 9 истребителей сумели сбить только 1 бомбардировщик из вражеской группы. Я получил подтверждение победы, когда перехватил четвертую «Крепость» над мысом Нельсон и сосредоточил огонь всех пушек и пулеметов на ее носовой части. Очевидно, пилот и второй пилот были убиты, потому что огромный самолет нырнул в море, потеряв управление. Это была одна из самых упорных воздушных битв, потому что, когда я вернулся в Лаэ, выяснилось, что у меня на правой руке несколько дюймов кожи были сорваны пулеметной очередью бомбардировщика. Я разминулся со смертью буквально на волосок, и моим механикам пришлось трудиться всю ночь, чтобы заделать десятки пробоин в фюзеляже и крыльях.

 

Но 2 августа все американские морские самолеты вылетели у нас из головы. В этот день случилось событие, о котором могли только мечтать все японские летчики-истребители и которое мы, разумеется, запомнили навсегда. Мы кружили над Буной на высоте 12000 футов, когда заметили 5 крохотных пятнышек на расстоянии нескольких миль от плацдарма. Самолеты летели на нашей высоте и по виду это были «Крепости». Я подлетел к самолету Сасаи и показал на приближающиеся бомбардировщики. Он кивнул и указал на В-17 остальным пилотам. Мы продолжали кружить на месте в прежнем строю, пока не стали видны 4 мотора каждого бомбардировщика. Затем Сасаи просигналил, чтобы мы следовали за ним. Он поднял правую руку и покачал крыльями, приказывая перестроиться из клиньев в одну колонну для лобовой атаки. Наши подвесные баки закувыркались в воздухе.

 

Наконец мы получили шанс на практике проверить наши теории, разработанные во время вечерних совещаний в казарме. Вскоре мы узнаем, уязвимы или нет «Летающие Крепости» для лобовой атаки. Ситуация была идеальной. 9 истребителей «Зеро» встретились с 5 огромными В-17, причем в составе этой девятки находились лучшие асы Японии. Возглавлял атаку Сасаи. Ота держался в 500 ярдах позади его самолета, за ним летел Эндо. Я занимал четвертую позицию, также на расстоянии 500 ярдов, а мои ведомые Ёнекава и Хатори следовали номерами пятым и шестым в колонне. Нисидзава летел седьмым, за ним Такацука, и замыкал колонну морской летчик 3 класса Ёсио Суэёси. 9 «Зеро» растянулись в колонну длиной 4000 ярдов и несли в своих кабинах лучших пилотов, воспитанных в Японии.

 

Когда мы приблизились, «Крепости» сомкнули строй. Истребитель Сасаи опустился ниже головного бомбардировщика, а потом полого пошел вверх, медленно доворачивая, чтобы прицелиться в нижнюю часть носовой кабины бомбардировщика. В следующую секунду засверкали выстрелы, и вскоре он завершил заход. От всех 5 бомбардировщиков потянулся дымок, но это был дым выстрелов из собственных 12,7-мм пулеметов. Вражеский строй не сломался.

 

Затем выполнил заход Ота, в точности повторив действия Сасаи. Я следил за его светящимися трассами, которые уперлись в головной бомбардировщик. Затем крыло истребителя Оты задралось вверх, когда он начал отворачивать в сторону. А потом сильнейший взрыв встряхнул все самолеты, находившиеся в воздухе. В небе мигнула ярчайшая вспышка, и появилось огромное облако дыма. Ударная волна ощутимо встряхнула мой истребитель, находившийся в полумиле от эпицентра. Один В-17 пропал. Он исчез, разлетевшись на молекулы, когда его бомбовый груз взорвался после попадания снарядов Оты. Это была самая эффектная победа, какую я когда-либо видел. Я громко закричал, когда истребитель Оты свечой пошел вверх сквозь дым.

 

Теперь Эндо выполнил свой заход, сначала спикировав, а потом взяв вверх под небольшим углом. «Зеро» плавно раскачивался, летя навстречу бомбардировщикам, его пушки и пулеметы извергали пламя. Однако его очереди прошли мимо, а сам Эндо свечой ушел вверх, когда стрелки бомбардировщиков взяли его под перекрестный огонь.

 

Теперь наступил мой черед! Я мягко потянул ручку управления на себя, и третья в строю «Крепость» начал медленно расти у меня на прицеле. Ближе, ближе... Я нажал гашетку. Ничего не произошло. Бомбардировщик заполнил все небо передо мной, прежде чем я сообразил, где ошибся. Идиот! Я забыл снять оружие с предохранителя. Такой ошибки не допустит самый зеленый новичок. Это было невероятно… Но мне пришлось резко отворачивать, потому что «Крепость» уже находилась не более чем в 20 ярдах от меня.

 

Их стрелки взяли меня под перекрестный обстрел. «Зеро» весь задрожал, когда пули начали молотить по фюзеляжу. Я буквально ощущал, как куски свинца разрывают обшивку. Я перевернул истребитель брюхом вверх и резко толкнул ручку влево, закладывая вираж. Я ускользнул, хотя и слегка потрепанный. Теперь я проклинал собственную глупость, но было уже поздно. Я бесполезно потратил один заход. Я опустился под вражеский строй и включил форсаж мотора, чтобы опередить бомбардировщики для нового захода.

 

Нисидзава тем временем обстрелял с набором высоты свой В-17. Он управлял самолетом превосходно, истребитель шел вверх по изящной дуге, постепенно доворачивая по мере сокращения дистанции. Атака была выполнена превосходно, и Нисидзава всадил очередь в крыльевой бак. Внезапно пламя охватило крыло и быстро пошло дальше. В считанные секунды «Крепость» превратилась в летящий клубок огня. Языки пламени трепетали на крыльях, вились вдоль фюзеляжа. Самолет резко дернулся и клюнул носом. Затем все кончилось. Еще один сильнейший взрыв перевернул истребитель Нисидзавы на спину, словно игрушечный, и отшвырнул в сторону. Остальные бомбардировщики накренились под воздействием ударной волны.

 

Теперь снова наступила очередь Сасаи. Он прошелся очередью по третьему бомбардировщику от носа до хвоста. Сасаи начал стрелять с дистанции 150 ярдов, и его снаряды медленно двигались вдоль фюзеляжа. Самолет резко накренился вправо, потеряв управление. Я видел огонь внутри фюзеляжа, который лизал пилотскую кабину и вторую турель. В-17, крутясь, пошел вниз, он раскачивался и дергался, что было верным признаком гибели обоих пилотов. Пламя заполыхало сильнее, и уже в третий раз за 2 минуты страшный грохот отметил гибель очередной «Летающей Крепости».

 

Я с трудом верил собственным глазам. И это были те самые самолеты, которые приводили в отчаяние наших пилотов своей неуязвимостью! А теперь – один, два, три! Три громких взрыва, и три «Крепости» разлетелись на такие мелкие кусочки, что, собственно, и падать вниз было нечему.

 

Два уцелевших бомбардировщика разделились, когда я начал свой второй заход, поэтому прямо перед собой я вдруг увидел пустоту. Я свечой пошел вверх и заметил 2 В-17, удирающие в разные стороны. Один мчался к горам, а второй повернул в открытое море. Я погнался за самолетом, который держался над водой. В-17 раскачивался и вилял каждый раз, когда я пытался послать длинную очередь в пилотскую кабину или топливный бак. По непонятной причине пилот так и не сбросил бомбы, поэтому самолету сильно мешал лишний груз. Я спикировал, чтобы набрать скорость, оказался под бомбардировщиком и повернул к его левому крылу. В-17 становился все больше и больше, заполняя прицел. Я открыл огонь и увидел, как снаряды взрываются на левом крыле и на фюзеляже, как они взрезают металлическую обшивку, продвигаясь к бомбовому отсеку.

 

А в следующий миг весь мир содрогнулся. Яркая, опаляющая вспышка заполнила небо, ослепив меня. Огромный кулак схватил мой «Зеро» и швырнул его куда-то в  сторону. В ушах у меня зазвенело, я почувствовал, как из носа потекла кровь. Четвертая «Крепость» готова! Причем все они были уничтожены собственными бомбами. Теперь остался только один самолет. Бомбардировщик мчался в сторону гор, и 8 «Зеро» гнались за ним, словно маленькие гончие, преследующие огромного дикого кабана. Они напрягали все силы, чтобы догнать В-17, который, судя по всему, избавился от бомб и набирал скорость. Курс бомбардировщика должен был пройти прямо передо мной, и я получил шанс перехватить его, пока он еще не добрался до земли.

 

Мое решение оказалось очень удачным. Как только я повернул и дал полный газ, то сразу заметил 3 «Аэрокобры», мчащиеся с востока, скользя над водой. Очевидно, они прилетели по вызову попавших в переплет «Крепостей». Они сближались с 8 «Зеро», преследующими последний В-17, которые не подозревали о появлении нового врага. Эти 3 Р-39 начали набирать высоту позади наших охваченных азартом погони пилотов, а я в свою очередь выполнил разворот, чтобы атаковать охваченных азартом погони американцев.

 

Первый Р-39 уже взял на прицел замыкающий «Зеро», когда я с пологого пике всадил в него очередь. Вражеский пилот так и не узнал, что случилось. Мои пули и снаряды прошили фюзеляж, и самолет просто исчез. Осталось только одно крыло, беспорядочно кувыркающееся в воздухе. Мои пушки известили остальные «Зеро» об опасности, и сразу 2 истребителя выполнили крутую спираль и обрушились на «Аэрокобры». Все заняло считанные секунды. Я узнал самолеты наших несравненных асов – Нисидзавы и Оты. Каждый пилот дал по одной, хотя и длинной очереди, и обе «Аэрокобры» вспыхнули. 3 вражеских пилота атаковали японскую группу, в 3 раза превосходившую их по численности. Жаль, что их мастерство не соответствовало их мужеству.

 

Однако у нас еще осталась незаконченная работа. Одиночная «Крепость» теперь повернула прочь от берега и снова направлялась в море. Ее скорость заметно снизилась. Поэтому лишь вопросом времени было, когда именно мы добьем бомбардировщик с поврежденными моторами. Я едва завершил долгий набор высоты после пикирования на «Аэрокобру», как прямо у меня перед носом возник В-17. Это произошло слишком внезапно, и я не успел прицелиться, но все-таки дал длинную очередь. Снаряды улетели в молоко, а я развернулся и начал заход для повторной атаки.

 

Поврежденная «Крепость» продолжала упрямо огрызаться. Я набирал высоту позади бомбардировщика, следя за пулеметными трассами, которые изгибались в воздухе в мою сторону, как внезапно «Зеро» страшно затрясся. Словно сотни молотков застучали по железу, и кто-то начал бросать меня по кабине. Моя правая рука онемела. «Зеро» неуклюже подпрыгнул и перевернулся брюхом вверх, после чего полетел к морю, потеряв управление. Я с опасением посмотрел на приборную доску, но мотор продолжал ровно гудеть. Никакого огня и дыма. Я облегченно вздохнул, так как уже приготовился выпрыгивать из кабины. Горящий «Зеро» не имел привычки слишком долго лететь в собранном виде.

 

Я находился менее чем в 1000 футах над водой, когда сумел вывести истребитель из беспорядочного падения. Самолет получил массу пробоин, но мотор и управление не пострадали. Вернув машину в нормальное положение, я посмотрел на свою правую руку. Кусок металла торчал из перчатки с тыльной стороны ладони. Сегодня мне явно везло. Зазубренный кусок обшивки был вырван пулей, но его слишком малая скорость спасла меня от серьезной раны.

 

Тем временем «Крепость» неуклонно теряла высоту, волоча за собой длинный хвост белого дыма. «Зеро» преследовали бомбардировщик длинной колонной, поочередно пикируя на него и выпуская свою очередь. Неожиданно один истребитель отделился от стаи, терзающей В-17. Он плавно развернулся «тарелочкой» и начал постепенно снижаться, летя к береговой линии. За ним тянулась тонкая белая струйка. С виду самолет не получил серьезных повреждений, так как он летел совершенно прямо. Однако он терял скорость и высоту. Я повернул и бросил взгляд на бомбардировщик, который быстро снижался к воде, похоже, потеряв управление. А когда я в следующий раз снова посмотрел на отделившийся «Зеро», тот уже пропал.

 

В Лаэ нам устроили бешеную овацию, когда мы сообщили механикам, что уничтожили 5 «Летающих Крепостей». Люди прыгали и кричали от радости, когда узнавали подробности. 5 «Крепостей» и 3 «Аэрокобры» – великолепный день!

 

Нисидзава приземлился седьмым. Он вылез из кабины, не обращая внимания на восторженные крики наземного персонала. Он задал только один вопрос: «Где Суэёси?» И все сразу замолкли.

 

«Где мой ведомый?» – спросил Нисидзава. Такамацу вылез из своего истребителя и молча подошел к Нисидзаве.

 

«Неужели из Саламауа ничего не передали? Да что с вами всеми? Неужели никто ничего не знает?!» – кричал Нисидзава.

 

Он словно взбесился. Из Саламауа не было ни одной радиограммы, и никто не видел истребитель Суэёси после того, как он повернул к берегу. «Заправьте мой самолет и зарядите пушки!» – приказал Нисидзава. Мы попытались уговорить его не отправляться в явно безнадежный поиск, но Нисидзава был непоколебим.

 

Через 2 часа он вернулся, и на лице его было написано отчаяние. Суэёси, один из самых любимых молодых летчиков, пропал. День победы приобрел для нас привкус горечи.

 

 

 

 

 

 

 

Глава 22

 

 

 

3 августа большинство истребителей, переброшенных в Лаэ, были отозваны в Рабаул. Мы обрадовались этому, так как передислокация обещала отдых от ежедневного патрулирования над Буной и спасение от ночных бомбежек. Мы бросили в Лаэ все свои пожитки, твердо уверенные, что вскоре вернемся обратно. Но мы ошиблись. Первые 4 дня в Рабауле мы провели, летая на разведку и на охоту к Раби. Вскоре этот аэродром превратился в настоящее осиное гнездо, где, как и в Порт-Морсби, кишели вражеские истребители.

 

8 августа мы получили приказ с командного пункта вылететь на патрулирование, и медленно пошли по аэродрому к своим истребителям. Большинство из 18 пилотов уже заняли свои места в кабинах истребителей, когда примчались ординарцы и закричали, что вылет отменяется. Нам приказали снова собраться на командном пункте. Там царила невероятная суматоха. Ординарцы и посыльные метали взад и вперед. Озабоченные офицеры носились ничуть не медленнее. Капитан-лейтенант Накадзима, который должен был командовать сегодняшним вылетом, вышел из кабинета адмирала очень злой и заорал на нас: «Сегодняшний вылет отменяется. Мы получим другое задание». Он пробежал взглядом по комнате. «Куда провалился этот ординарец? Эй ты, дай мне быстро карту!» – рявкнул он ошарашенному посыльному.

 

Накадзима развернул карту на большом столе и начал прокладывать курс. Он склонился над картой, не обращая внимания на пилотов. Я спросил у лейтенанта Сасаи, не знает ли тот, что стряслось. Сасаи спросил Накадзиму, тот что-то коротко буркнул и убежал в кабинет адмирала, не сказав нам ни слова. Через несколько минут он вернулся и приказал пилотам подойти поближе. Его слова прозвучали, как разрыв бомбы. «Сегодня утром в 05.20 крупное вражеское соединение высадило десант в Лунга, на южной оконечности острова Гуадалканал. Первые сообщения показывают, что американцы перебросили на остров огромное количество людей и вооружения. Одновременно они атаковали Тулаги на острове Флорида. Флотилия наших летающих лодок полностью уничтожена. Как только командир проработает маршрут, мы немедленно вылетим к Гуадалканалу, чтобы атаковать вражеские силы возле плацдарма».

 

Ординарцы раздали карты острова всем пилотам. Мы рассматривали их, разыскивая совершенно незнакомый остров, который внезапно стал таким важным. Люди что-то бормотали вполголоса. Один пилотов в отчаянии воскликнул: «Да где же этот чертов остров? Кто-нибудь вообще о нем слыхал?»

 

Мы измерили расстояние от Рабаула до Гуадалканала, и присвистнули от удивления. 560 миль! Нам придется пролететь это расстояние до вражеского плацдарма, вступить в бой с вражескими истребителями, а потом проделать этот же путь обратно. Дистанция производила впечатление. Нам предстояло пролететь туда и обратно 1100 миль, при этом не учитывался бой с противником или неблагоприятная погода, которые вынуждали дополнительный расход топлива.

 

Когда мы осознали это, то все разговоры сами собой затихли. Мы молча ждали, когда командир отдаст новые приказы. Ординарцы один за другим вбегали в адмиральский кабинет с новыми донесениями из района боев. Мы слышали, как один посыльный сообщил Накадзиме, что потеряна связь с Тулаги, и гарнизон погиб до последнего человека.

 

Сасаи побледнел, услышав это. Я несколько раз спросил его, все ли в порядке. Наконец он тихо ответил, глядя прямо перед собой: «Мой зять служил в Тулаги». Было ясно, что он смирился с неизбежным и говорил о муже сестры в прошедшем времени. Если Тулаги занят противником, его зять, капитан-лейтенант Ёсио Тасиро, пилот летающей лодки, уже не числится среди живых. (Его гибель подтвердилась позднее.)

 

Накадзима повторил приказ: «Вам придется совершить самый длинный в истории перелет на истребителях. Не пытайтесь сегодня ловить случайные шансы. Строго придерживайтесь приказа, не виляйте в стороны и не тратьте топливо попусту. Все пилоты, у которых кончится топливо на обратном пути от Гуадалканала, должны совершить вынужденную посадку на острове Бука. Наши войска на острове получили соответствующие инструкции и выставят наблюдателей, чтобы следить за нашими самолетами.

 

Учтите, что полет к Гуадалканалу и возвращение к Буке означают примерно то же расстояние, что полет из Тайнаня к авиабазе Кларк на Филиппинах и возвращение назад. Я совершенно уверен, что вы можете пролететь это расстояние без проблем. Возвращение – это уже совершенно иной вопрос. Вы сумеете вернуться, но могут возникнуть сложности. Поэтому я повторю свое предупреждение: не тратьте топливо попусту».

 

(После войны капитан-лейтенант Накадзима, когда мы встретились с ним в Токио, сказал мне, что 7 августа адмирал хотел отправить к Гуадалканалу все имеющиеся истребители. Накадзима запротестовал. Вместо этого он предложил взять с собой 12 лучших летчиков своего полка, так как предстоял полет на предельную дистанцию. Начался жаркий спор, и они пришли к компромиссу, согласившись отправить 18 истребителей. Было решено, что отставшие пилоты должны садиться на остров Бука, откуда их заберут позднее.)

 

Как только мы получили приказ, пилоты разбились на тройки. Я сказал свои ведомым Ёнекаве и Хатори: «Сегодня вы впервые встретитесь с американскими морскими летчиками. Они будут иметь заметное преимущество перед нами с учетом расстояния, которое нам предстоит пролететь. Я хочу, чтобы вы во всех своих действиях проявляли особую осторожность. Кроме того, ни в коем случае не отрывайтесь от меня. Что бы ни случилось, что бы ни происходило вокруг, держитесь как можно ближе к моему самолету. Помните – ни в коем случае не отрываться!»

 

Мы побежали к самолетам и стали ждать, пока очистится взлетная полоса. Перед нами стартовали 27 бомбардировщиков «Бетти». Затем капитан-лейтенант Накадзима помахал рукой в кабине. К 08.30 все истребители были в воздухе. Наземный персонал и те пилоты, которые в этот день не летели, выстроились по обеим сторонам взлетной полосы, размахивая фуражками и выкрикивая пожелания удачи. Погода была прекрасной, особенно над Рабаулом. Даже вулкан умолк. Его извержение закончилось в июне, и теперь из кратера тянулась лишь тонкая струйка дыма, которую ветерком относило к западу.

 

Мы заняли свою позицию чуть позади бомбардировщиков. Я с удивлением заметил, что «Бетти» несут бомбы вместо торпед, которые обычно применялись для атаки кораблей. Бомбы меня возмутили, так как я прекрасно знал, насколько трудно попасть в движущуюся цель с большой высоты. Даже В-17, несмотря на их потрясающую меткость, впустую тратили огромное количество бомб при атаках кораблей в Буне.

 

Мы медленно набрали высоту, а потом повернули на восток к острову Бука, держась в 13000 футов над морем. Примерно в 60 милях к югу от Рабаула я заметил в море особенно красивый островок. Он имел форму подковы и был покрыт яркой зеленью. Этот атолл на наших картах был обозначен, как остров Грин. В тот момент я даже не подозревал, что этот красочный атолл позднее спасет мне жизнь.

 

Над Букой наша группа повернула и полетела на юг вдоль западного побережья Бугенвилля. Солнце приятно грело сквозь стекло фонаря. Постепенно я взмок. Поскольку до столкновения с противником еще было довольно долго, я достал из коробки с пайком бутылку содовой. Ни о чем не думая, я открыл ее. Я совершенно забыл про высоту! Как только я вытащил пробку, содовая фонтаном ударила из горлышка. В считанные секунды липкая жидкость залила все вокруг. К счастью, сильный сквозняк в кабине все моментально просушил. Но сахар, растворенный в содовой, осел у меня на очках, и теперь я ничего не видел! Проклиная свою глупость, я принялся оттирать стекла. Все равно все вокруг виднелось едва-едва.

 

Следующие 40 минут я отчаянно пытался протереть не только очки, но также лобовое стекло и приборы. Я никогда еще не чувствовал себя так глупо. Мой истребитель вывалился из строя, пока я тер все вокруг, понемногу закипая от злости. К тому времени, когда я смог нормально видеть во всех направлениях, мы уже находились над Вельей-Лавельей, на полпути между Рабаулом и Гуадалканалом.

 

Над Нью-Джорджией мы набрали высоту и над островами Рассел пролетели на 20000 футов. Примерно в 50 милях впереди из воды начал подниматься Гуадалканал. Даже с такого расстояния я увидел вспышки желтого огня над островом. Похоже, разгорелась серьезная битва между истребителями «Зеро» с других баз и защищающими десант американскими самолетами. Я посмотрел вниз на северное побережье Гуадалканала. В проливе между Гуадалканалом и Флоридой сотни белых линий – кильватерные струи вражеских кораблей – пересекали море во всех направлениях. Корабли кишели буквально повсюду. Я никогда еще не видел столько военных кораблей и транспортов сразу.

 

И я впервые увидел американскую десантную операцию. В это было трудно поверить. Я различил по крайней мере 70 кораблей, идущих к берегу, и десяток эсминцев, вышивающих белые кружева на воде вокруг них. На горизонте виднелись другие корабли, но они были слишком далеко, чтобы различить и пересчитать их.

 

Тем временем бомбардировщики медленно легли на боевой курс. Прямо перед ними на высоте 13000 футов плыли маленькие облачка. Солнце находилось справа и выше нас, его слепящее сияние мешало видеть эту часть горизонта. Я чувствовал себя неуютно, мы не сможем заметить истребители, атакующие с этого направления. Вскоре мои страхи стали реальностью. Совершенно внезапно из этого сияния вынырнули 6 истребителей. С первого же взгляда стало заметно, что они имеют более толстые фюзеляжи, чем все американские самолеты, с которыми мы сталкивались до сих опр. Они были окрашены в оливково-зеленый цвет, а нижняя сторона крыльев была белой. «Уайлдкэты». Первые F4F, с которыми я столкнулся.

 

«Уайлдкэты», не обращая внимания на «Зеро», кинулись к бомбардировщикам. Наши истребители рванулись за ними, открыв огонь с дальней дистанции, надеясь хотя бы отвлечь противника. Но «Уайлдкэты» врезались в строй бомбардировщиков, дружно перевернулись через крыло и скрылись пикированием. Бомбардировщики сбросили свой груз на большой конвой возле острова Саво. Я следил, как бомбы описывают изящную кривую, уходя вниз. Над морем взлетели клокочущие гейзеры, но вражеские корабли невозмутимо двигались дальше.

 

Было очевидной глупостью пытаться попасть в идущие корабли с высоты 4 мили! Я не мог понять, почему не были использованы торпеды, которые в прошлом не раз оказывались такими эффективными при атаках кораблей. Все наши усилия пошли прахом в течение нескольких секунд абсолютно неточного бомбометания.

 

(На следующий день бомбардировщики вернулись, теперь уже с торпедами для атаки с малой высоты. Но было уже поздно. Огромное количество вражеских истребителей набросилось на них, и многие были сбиты еще до того, как смогли прорваться к целям.)

 

Группа бомбардировщиков повернула влево и начала набирать скорость, направляясь назад в Рабаул. Мы проводили их до острова Рассел, где им уже не угрожали вражеские истребители, и повернули обратно к Гуадалканалу. Было примерно 13.30. 18 «Зеро», готовых к бою, пролетели над Лунга Пойнт. И снова, используя в качестве прикрытия слепящее солнце, «Уайлдкэты» атаковали наши самолеты. Я был единственным пилотом, который увидел, как они пикируют для атаки. Поэтому я сразу поднял истребитель свечой вверх, и остальные самолеты последовали за мной. Снова «Уайлдкэты» рассеялись и разлетелись в разные стороны. Эта попытка уклониться озадачивала, так как в результате никто ничего не получил. Очевидно, сегодня американцы не были настроены сражаться.

 

Я оглянулся, чтобы проверить, на месте ли мои ведомые. Они пропали! Судя по всему, дела повернулись сложнее, чем мне казалось. Противник все-таки решил драться. Я завертел головой, разыскивая Ёнекаву и Хатори, но не видел их. Самолет Сасаи с двумя синими полосами на фюзеляже летел неподалеку, еще несколько «Зеро» старались пристроиться к нему. Но не мои ведомые.

 

Наконец я увидел их примерно в 1500 футах ниже себя. Одиночный «Уайлдкэт» преследовал 3 «Зеро», обстреливая короткими очередями уворачивающиеся японские самолеты. Все 4 самолета крутились, как бешеные, в тугой левой спирали. «Зеро» могли бы без труда покончить с «Уайлдкэтом», но каждый раз, когда японский истребитель брал противника на прицел, тот резко отворачивал и снова оказывался на хвосте «Зеро». Я никогда раньше не видел такого пилотирования.

 

Я покачал крыльями своего самолета, чтобы известить Сасаи, и спикировал. «Уайлдкэт» прочно вцепился в хвост «Зеро», его очереди хлестали по крыльям и килю. В отчаянии я дал очередь. «Уайлдкэт» немедленно лег на правое крыло, сделал вираж и с набором высоты пошел прямо на меня. Я никогда не видел, чтобы вражеский самолет двигался так стремительно и изящно. Каждую секунду его пулеметы подбирались все ближе к брюху моего истребителя. Я развернулся, пытаясь стряхнуть его, однако он не дрогнул. Американец использовал мою любимую тактику, подбираясь снизу.

 

Я двинул сектор газа назад, и «Зеро» затрясся, так как его скорость резко упала. Это сработало. Ошарашенный вражеский пилот тоже сбросил газ. Я немедленно двинул сектор газа вперед, одновременно заворачивая влево. Я сделал 3 виража, затем перешел в штопор и закончил левой спиралью. «Уайлдкэт» следовал за мной по пятам. Наши левые крылья стояли под прямым углом к поверхности моря, а правые указывали прямо в небо.

 

Никто из нас не получил преимущества. Мы крутили спираль, и огромные перегрузки вжимали нас в сиденья с каждой секундой все сильнее. Мое сердце бешено колотилось, а голова будто налилась свинцом. Серая пелена постепенно затягивала глаза. Я покрепче стиснул зубы. Если вражеский пилот это выдерживает, то и я выдержу. Летчик, который первым не выдержит и отвернет в какую-нибудь сторону, погибнет.

 

На пятой спирали «Уайлдкэт» слегка сорвался. Сейчас я его достану, подумал я. Но американский самолет клюнул носом и снова набрал скорость. Пилот восстановил управление самолетом. Да, в кабине «Уайлдкэта» сидел страшный человек.

 

Однако в следующий момент он допустил ошибку. Вместо того, чтобы войти в шестую спираль, он дал полный газ, повернул в сторону и начал мертвую петлю. Здесь он потерял решающую долю секунды. Я повернул прямо за ним, вписался внутрь поворота «Груммана» и оказался у него на хвосте. Я его поймал. Он продолжал делать петли, пытаясь сократить дистанцию с каждой дугой. Но каждый раз, когда он шел вверх и переворачивался, я вписывался в его дугу и приближался еще немного. В этом маневре «Зеро» мог превзойти любой истребитель в мире.

 

Когда я оказался на расстоянии 50 ярдов, «Уайлдкэт» вышел из петли и удивил меня, полетев прямо по горизонтали. На таком расстоянии мне не нужна была пушка. Я выпустил около 200 пуль по кабине «Уайлдкэта». Мне было прекрасно видно, как они пробивают тонкую алюминиевую обшивку и крошат стекло.

 

Но я не поверил тому, что увидел. «Уайлдкэт» продолжал лететь, словно ничего не случилось. Если бы «Зеро» получил столько же пуль, он давно превратился бы в клубок огня. Я ничего не понимал. Я прибавил газ и догнал американский истребитель, но в этот момент он потерял скорость. В считанные мгновения я оказался в 10 ярдах впереди «Уайлдкэта», пытаясь тоже снизить скорость. Я вжал голову в плечи, ожидая пулеметной очереди в спину. Вот теперь попался уже я.

 

Но пули не полетели, и пулеметы «Уайлдкэта» молчали. Ситуация складывалась просто невозможная. Я снижал скорость, пока самолеты не поравнялись, и теперь мы летели крыло к крылу. Я приоткрыл форточку фонаря и посмотрел наружу. Фонарь «Уайлдкэта» был уже сдвинут, и я ясно различал пилота. Это был крупный мужчина с круглым лицом. Он был одет в легкий мундир цвета хаки. Причем он оказался человеком средних лет, а вовсе не юнцом, как я ожидал.

 

Несколько секунд мы летели вместе в этом безумном строю. Наши глаза встретились. «Уайлдкэт» был изуродован. Пулевые пробоины усеивали весь фюзеляж и крылья. Обшивка руля была сорвана, и металлические нервюры торчали, как ребра скелета. Только теперь я понял, почему американец летел по горизонтали и не стрелял. Кровь покрывала его правое плечо и темной струйкой стекала по груди. И, несмотря на тяжелейшее ранение, он все еще держал самолет в воздухе.

 

У меня просто не поднималась рука убить этого человека! И лететь рядом с ним я тоже не мог. Я поднял левую руку и погрозил ему кулаком, крикнув, чтобы он сражался, а не летел, как мишень на учениях. Впрочем, это было бесполезно. Американец явно удивился. Он чуть приподнял правую руку и махнул в ответ.

 

Я никогда еще не чувствовал себя так странно. Я убил в воздухе многих американцев, но впервые у меня перед глазами был человек в таком беспомощном состоянии от ран, которые именно я ему нанес. Честно признаюсь, я не знал, должен я его добить или нет. Понимаю, что такие мысли были глупостью. Раненный или нет – он был врагом. Он едва не прикончил троих моих товарищей. Однако теперь не было причины целиться в пилота. В конце концов, мне нужен был самолет, а не человек.

 

Я немного отстал и снова пристроился ему в хвост. Каким-то образом американец собрал остатки сил, и «Уайлдкэт» дернулся вверх, попытавшись выполнить петлю. Но не успел. Его нос только начал подниматься. Я тщательно прицелился в мотор и чуть тронул гашетку. Из-под капота «Уайлдкэта» показалось пламя и повалил дым. Истребитель перевернулся, и пилот вылетел из кабины. Далеко подо мной, почти прямо над берегом Гуадалканала, раскрылся его парашют. Пилот не пытался подтянуть стропы, он просто висел, как мешок. В последний раз я видел, как его несло к берегу.

 

Остальные 3 «Зеро» быстро пристроились к моему самолету. Ёнекава широко улыбнулся мне, когда занимал положенное место ведомого. Мы набрали высоту и направились обратно к острову, разыскивая другие вражеские самолеты. Вокруг нас начали рваться зенитные снаряды. Целились американцы плохо, но тот факт, что на берегу уже находились тяжелые зенитные орудия, настораживал. Ведь это происходило всего через несколько часов после начала высадки. Я знал, что нашим войскам требуется более 3 дней после захвата плацдарма, чтобы перебросить на берег зенитную артиллерию. Скорость, с которой американцы разгружали технику, поражала.

 

 

 

Позднее капитан-лейтенант Нисидзава рассказал мне, что случилось в этот день с остальными 14 «Зеро». Вражеские авианосные истребители постоянно барражировали над Гуадалканалом. Они пикировали группами по 6 и 12 самолетов, причем обязательно со стороны солнца. Это вынуждало «Зеро» нарушать строй. Никогда раньше Накадзима и его летчики не встречали такого решительного сопротивления и не сталкивались с противником, который проявлял такую настойчивость.

 

Каждый раз во время пикирования «Уайлдкэты» обстреливали японские самолеты и уходили вниз переворотом, отказываясь принимать бой, в котором «Зеро» могли использовать преимущество своей несравненной маневренности. Такая тактика была очень умной, но вот целились американцы просто отвратительно. За целый день постоянных атак они сумели сбить только один «Зеро».

 

Этот день стал праздником для Нисидзавы. Прежде чем у него кончились боеприпасы, этот потрясающий ас с помощью невероятных маневров, которые его ведомые даже не пытались повторить, сумел сбить 6 американских истребителей.

 

В этот день Накадзима впервые столкнулся с вражескими истребителями, которые действовали парами. 2 «Уайлдкэта» атаковали его «Зеро». Он без труда уклонялся от них, но ни разу не получил возможности обстрелять «Уайлдкэт», так как рядом неизменно возникал второй американец. Накадзима буквально кипел от злости, когда вернулся в Рабаул. Он был вынужден пикировать и удирать, спасая свою шкуру. Нисидзава и я оказались двумя единственными пилотами, которые в этот день одержали победы.

 

 

 

Тем временем я вернулся на высоту 7000 футов, имея за собой 3 истребителя. Мы летели сквозь рваные тучи и не могли заметить ни одного вражеского самолета. Но когда мы выскочили из очередной тучи, впервые за всю мою боевую карьеру вражеский самолет сумел захватить меня врасплох. Я услышал гулкий удар, щелканье пуль, и в левом стекле фонаря появилась пробоина в 2 дюйма. Пуля пролетела всего в дюйме от моей головы.

 

Я все еще не видел в воздухе никаких самолетов. Это мог быть даже зенитный огонь с земли. Но потом я заметил силуэт вражеского бомбардировщика – бомбардировщика! – который неожиданно обстрелял мой самолет. «Доунтлесс» лег на крыло и помчался к ближайшему облаку, чтобы укрыться. Отвага пилота просто поражала. Он намеренно атаковал 4 «Зеро» на тихоходном, слабо вооруженном, пикирующем бомбардировщике.

 

В следующую секунду я был у него на хвосте. «Доунтлесс» несколько раз дернулся вверх и вниз, а потом внезапно нырнул в тучу. Я последовал за ним. Несколько секунд я не видел ничего, только белую клубящуюся массу. Затем небо внезапно расчистилось. Я быстро сблизился и открыл огонь. Хвостовой стрелок всплеснул руками и упал на свой пулемет. Я слегка взял ручку на себя, и снаряды ударили по мотору. SBD несколько раз перевернулся влево, а потом сорвался в беспорядочное пике. Ёнекава видел, как пилот выпрыгнул с парашютом. Это была моя 60-я победа.

 

Вернувшись на высоту 13000 футов, мы принялись искать свою группу, но не смогли увидеть ее. Через несколько минут над берегом Гуадалканала на расстоянии нескольких миль от нас я различил группу самолетов. Вскоре стало видно, что это 8 самолетов, летящие 2 звеньями. Противник. Наши самолеты никогда не использовали такой строй. Я оторвался от своих товарищей и быстро пошел на сближение с врагами. Я атакую те самолеты, что справа, оставив другие своим ведомым. Противник сомкнул строй, отлично! Они были похожи на «Уайлдкэты», и то, что они смыкаются, означает – меня не видят.

 

Если они продолжат лететь прежним курсом, я смогу внезапно атаковать их, подойдя сзади и снизу. Еще несколько секунд… Я смогу сбить по крайней мере 2 самолета при первом же заходе. Я сблизился, насколько это было возможно. Дистанция стремительно сокращалась. 200 ярдов… 100 ярдов… 70 ярдов… 60 ярдов…

 

И я попал в ловушку. Вражеские самолеты оказались не истребителями, а бомбардировщиками. Это были новые торпедоносцы «Авенджер», которые я раньше никогда не видел. Сзади они очень походили на «Уайлдкэты», но теперь я заметил, что они гораздо крупнее, имеют верхнюю турель и нижнюю огневую точку с таким же 12,7-мм пулеметом.

 

Не удивительно, что они сомкнули строй. Они ждали меня, и теперь именно я окажусь под прицелом 8 тяжелых пулеметов, если сверну вправо. Если сверну влево – получится то же самое. Мой мотор работал на форсаже, поэтому я не мог быстро уйти вниз.

 

Путь назад также был закрыт. Если я попытаюсь выполнить переворот, вражеские стрелки вспорют беззащитное брюхо моего «Зеро». У меня не было никаких шансов уйти от их огня. Я мог сделать только одно – лететь вперед и стрелять из всех орудий и пулеметов. Я решительно надавил гашетки. Почти в тот же момент открыли огонь все американские пулеметы. Треск пулеметов и кашлянье пушек перекрыли другие звуки. Вражеские самолеты были всего в 20 ярдах передо мной, когда вспыхнули 2 бомбардировщика. Это было все, что я успел увидеть. Страшный взрыв потряс мое тело. Мне показалось, что в уши безжалостно воткнули ножи. Мир взорвался алым пламенем, и я ослеп.

 

Три пилота, следовавших за мной, позднее сообщили командиру, что видели горящий «Авенджер», который падал в море рядом с моим самолетом. Они также добавили, что за вторым вражеским самолетом показался хвост огня и дыма. Поэтому мне официально засчитали 61-ю и 62-ю победы. Но официальные американские документы отрицают потерю в этом бою торпедоносцев Грумман TBF «Авенджер», действовавших с 3 авианосцев, маневрировавших к юго-западу от Гуадалканала. Вероятно, эти 2 самолета все-таки сумели вернуться на свои корабли. Когда мой самолет закувыркался вниз, а я потерял сознание в кабине, 3 «Зеро» последовали за мной. Они прекратили гнаться, лишь когда мой истребитель исчез в низком облаке.

 

Наверное, прошло несколько секунд, прежде чем сознание вернулось ко мне. Сильный холодный ветер, бивший сквозь расколотое лобовое стекло, привел меня в чувство. Но я все еще не контролировал себя. Все мерцало и мигало. На меня накатывали волны черноты. Они захлестывали меня каждый раз, когда я пытался сесть прямо. Моя голова валилась назад на спинку кресла. Я пытался хоть что-то увидеть, но кабина плясала и качалась перед глазами. Мне показалось, что фонарь откинут. На самом деле стекло просто было разбито, и ветер хлестал меня по лицу, выжимая слезы, так как очки тоже были разбиты.

 

Я чувствовал… ничего не чувствовал, кроме приятной, тихой сонливости. Я попытался определить, куда меня ранило, грозит ли мне смерть, но все это меня не испугало. Если я умру вот в таком состоянии, без всякой боли, то жалеть просто не о чем.

 

Я погрузился в какой-то призрачный мир. Думать не хотелось ни о чем. Но вдруг передо мной с удивительной ясностью проплыло лицо матери. Она кричала: «Позор! Позор! Просыпайся, Сабуро, просыпайся! Ты ведешь себя, как девчонка. Ты же не трус! Поднимись!»

 

Постепенно я осознал, что произошло. «Зеро» камнем летел к земле. Я заставил глаза открыться и увидел яркую красную завесу. Мне показалось, что самолет горит. Но я не чувствовал запаха дыма. Я все еще плохо соображал.

 

Я моргнул несколько раз. Что же не так? Каждый раз красные вспышки. Ничего не видя, я уставился на собственную ладонь. Ручка управления. Я сжимаю ее. Все еще не в силах что-либо различить, я потянул ручку назад. Мягко. Самолет начал выходить из беспорядочного штопора. Я почувствовал, как перегрузка вжимает меня в сиденье, когда «Зеро» прекратил пикировать и перешел в то, что с натяжкой можно было назвать горизонтальным полетом. Поток ветра ослабел. Он больше не бил с прежней силой меня по лицу. Внезапно меня охватила дикая паника. Я мог ослепнуть! Тогда мне никогда не вернуться в Рабаул.

 

Я действовал чисто инстинктивно. Я протянул вперед левую руку, пытаясь нащупать сектор газа и увеличить мощность мотора. Я напрягся, но рука отказалась повиноваться. Ничего! В отчаянии я попытался сжать пальцы.

 

Никаких ощущений. Рука отнялась. Я попытался ногами покачать педали. Двигалась только правая нога, и «Зеро» послушно скользнул в сторону, когда я надавил на педаль. Я сжал зубы и напрягся. Снова никаких ощущений. Я ничего не чувствовал.

 

Вся левая половина моего тела казалась парализованной. Несколько минут я пытался подвигать левой рукой или ногой. Это было невозможно. Но я не ощущал никакой боли. Этого я понять уже не мог. Я ранен, причем ранен серьезно. Но я ничего не чувствую. Я бы даже обрадовался, если бы заболели левая рука и нога, дав знать, что с нервами все в порядке.

 

Мои щеки были мокрыми. Я плакал, слезы текли по лицу. И это помогло! Ох, как помогло! Корка начала растворяться. Слезы смыли часть крови с моих глаз.

 

Но я по-прежнему ничего не слышал. Зато я снова мог видеть! Пусть немного, но красная пелена начала тускнеть. Солнце, освещающее кабину, помогло мне различить очертания металлических стоек. Передо мной тусклым пятном торчал прицел. Зрение возвращалось, и вскоре я увидел кружки приборов. Они оставались расплывчатыми, хоть я их и видел, но различить стрелки было уже невозможно. Я повернул голову и посмотрел через борт кабины. Огромные черные тени летели с огромной скоростью за крыльями.

 

Это могли быть вражеские корабли. Но в таком случае я лечу на высоте не более 300 футов над водой. Затем ко мне вернулся слух. Сначала я услышал гул мотора, а затем резкий, отрывистый треск. Корабли стреляли по мне! «Зеро» подбросило разрывом зенитного снаряда. Как ни странно, я ничего не сделал. Я просто сидел в кабине, даже не пытаясь уклониться от огня. Но звук разрывов быстро остался позади. Больше я не видел черных силуэтов на воде. Они уже не могли достать меня. Прошли еще несколько минут. Я неподвижно сидел и с трудом пытался сообразить, что и как.

 

Мысли были какие-то обрывочные. Мне снова захотелось спать. Сквозь полудрему до меня дошло, что мне не проделать обратный путь до Рабаула. Мне вообще никуда не долететь. Даже до острова Бука, до которого всего 300 миль. На пару минут мне показалось, что лучшим выходом из положения будет спикировать в море на полной скорости.

 

Но я был полным глупцом. Я пытался заставить себя очнуться. Я начал ругать себя: это неподходящий способ погибнуть! Если мне суждено погибнуть, решил я, следует сделать это, как мужчина. Разве я неопытный новичок, который не знает, как сражаться? Сознание прояснялось и снова туманилось, но я знал, что пока я могу управлять самолетом, пока я могу лететь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы унести с собой еще одного врага.

 

Это было глупо. Но я решил, что не следует спасать еще одного вражеского пилота тем, что я смирюсь с неизбежным и просто врежусь в воду. Я знал огромное значение воздушных побед для летчиков. Если мне суждено умереть, то почему не в бою? Почему я должен умереть в одиночку и незаметно? Ведь всплеск и взрыв никто не услышит.

 

Мыслить разумно я пока не мог. Где истребители? Я начал ругать «Уайлдкэты» за то, что они не желают появляться. Я кричал: «Приходите! Я здесь! Приходите и деритесь!»

 

Несколько минут я метался в кабине, словно сумасшедший. Понемногу разум вернулся ко мне. Я осознал глупость и бессмысленность своих действий. Лишь теперь до меня дошло, что я остался жив только благодаря невероятному везению. Я пережил ранее много серьезных испытаний, но ни одно даже близко не могло равняться с этим. Пули пролетали в считанных дюймах от моей головы, несколько раз царапали по рукам, срывая кожу, но этим все и заканчивалось. А что сегодня случилось со мной? У меня все равно остался шанс выжить! Зачем отказываться от него? И внезапно я захотел жить, захотел добраться до Рабаула.

 

Прежде всего мне требовалось проверить свои раны. Я не знал, куда мне попало, и насколько они серьезны. Уверенность вернулась ко мне, я начал мыслить и действовать разумно. Но я все еще не мог двигать левой рукой. Я помахал правой рукой в воздухе, сбросив перчатку.

 

Пальцами я ощупал голову, со страхом ожидая, что я там найду. Сначала я нащупал шлем, мокрый и липкий. Я знал, что это кровь. Затем я нащупал разрез прямо на верхушке шлема. Он был глубоким, и его заполнила кровь. Я аккуратно всунул туда пальцы и ощупал его. Насколько он глубок? Пальцы встретили что-то твердое. Я боялся признать правду. Мои пальцы ушли довольно глубоко, явно глубже шлема. Это «что-то твердое» могло быть только моим черепом, пробитым пулей. Может, он даже треснул. Думать было больно. Пули могли задеть мозг, хотя и не слишком глубоко. Все, что я когда-то читал о боевых ранениях, всплыло в памяти. Мозг не чувствует боли. Но именно пули могли вызвать паралич левой части тела. Все эти мысли проползали в голове как-то вяло и лениво. Да и вообще, как можно сидеть в разбитой кабине поврежденного истребителя, наполовину ослепнув, наполовину парализованным, и совать пальцы в дыру в собственном черепе, да при этом воспринимать окружающее объективно? Я понял, что произошло, я нашел окровавленную рану на голове, но ее серьезность я так и не осознал. Я знал, что такая рана имеется, и все тут.

 

Затем я провел пальцами по лицу. Оно было мягким и раздутым. Я почувствовал слезы на щеках, может, и куски металла. Но не уверен. Зато повсюду была кровь, и я нашел несколько разрезов на щеках.

 

«Зеро» продолжал лететь, его мотор ровно жужжал. Моя голова продолжала проясняться. Я действовал все более осознанно. Я принюхался. Никакого запаха бензина. Это значит, что ни мотор, ни топливные баки не повреждены. Это было первое радостное открытие после боя. Имея целые баки и исправный мотор, истребитель может пролететь очень большое расстояние. Но по мере прояснения сознания ветер дул все сильнее. Он прижимал голову к креслу. Я наклонился вперед, моргая. Лобовое стекло просто исчезло. Не удивительно, что ветер казался таким сильным, ведь он врывался в кабину на скорости 200 миль/час. Я почувствовал, что кровь на лице подсохла. Но макушка все еще оставалась влажной, и ветер забирался в глубокую трещину в черепе, которая снова начала кровоточить. Если я не заткну эту рану чем-нибудь, я скоро опять лишусь сознания, но теперь уже от потери крови.

 

Внезапно меня пронизала боль. Мой правый глаз! Он начал пульсировать, и боль постепенно усилилась. Я дотронулся было до него пальцами, но тут же их отдернул. Боль стала невыносимой. Я снова положил правую руку на глаз, но поле зрения осталось тем же самым. Я ослеп на один глаз.

 

Каждый японский летчик имеет при себе 4 треугольные повязки в карманах летного костюма. Я вытащил одну и попытался смочить ее слюной, поплевав на один из концов. Но во рту совершенно не оказалось слюны. Меня мучила жажда. Во рту было сухо, как в пустыне.

 

Я продолжал плеваться и жевать, конец повязки понемногу размяк. Я как можно сильнее наклонился вперед, чтобы укрыться от ветра, и протер левый глаз смоченной повязкой. Он видел! Мало-помалу зрение улучшалось, и менее чем через минуту я уже различал консоли крыльев. Я вздохнул с облегчением.

 

Но только на секунду. Как только я выпрямился, то сразу ощутил оглушающую боль в голове, затем еще. Боль накатывала волнами. Временами я ничего не чувствовал, словно меня били по голове исполинской кувалдой. Я не стал тратить время и попытался заклеить рану на голове, но едва я отнял руку, ветер сорвал повязку и унес ее прочь.

 

Отчаяние охватило меня. Как я смогу обмотать повязку вокруг головы? Я должен остановить кровотечение! Моя левая рука не действовала, и накладывать повязку я мог только правой. Но правая рука требовалась, чтобы держать ручку управления и работать сектором газа. Свистящий в кабине ветер еще больше осложнял положение.

 

Я достал вторую повязку. Но как только я положил ее на колено, ее тут же унесло. Третья и четвертая последовали за ней. Что я мог сделать? Я уже почти отчаялся. Боль в голове усилилась. Она теперь пульсировала где-то в глубине черепа, и каждая новая волна была сильнее предыдущей.

 

На мне все еще был шелковый шарф, обмотанный вокруг шеи. Я развязал узел и зажал конец шарфа под мышкой, чтобы своим весом удержать его. Затем достал складной нож и зубами открыл его. Шарф бешено трепетал на ветру. Я взял нож в правую руку, а в зубах зажал конец шарфа, чтобы отрезать кусок. Но ветер унес его. Снова я резал шарф, и снова визжащий ветер уносил ткань из кабины. Я просто не знал, что делать. Снова нахлынуло отчаяние. Я пытался придумать хоть что-то. У меня остался последний огрызок шарфа.

 

Конечно же! Как я сразу не додумался до этого. Я наклонился вперед, чтобы укрыться от ветра и начал засовывать  шарф под летный шлем, стараясь накрыть рану. Но мне пришлось выпрямиться. Чем больше я оставался в согнутом положении, тем сильнее становилась боль.

 

Наконец я зажал ручку управления коленями и начал управлять самолетом таким странным образом. Затем я нагнулся вперед и толкнул сектор газа вперед до упора, удерживая его в этом положении. Затем я ногами потянул ручку назад, заставляя «Зеро» начать набор высоты. Меня не слишком беспокоило, как точно я лечу и как долго смогу управлять самолетом.

 

На высоте 1500 футов я сбросил газ и перешел в горизонтальный полет. Затем я столкнул подушку сиденья, чтобы находиться как можно ниже и таким образом хоть частично было укрыться от ветра. Крепко зажав ручку управления ногами, чтобы удержать самолет на курсе, я прижал подушку плечом, чтобы использовать ее как ветроотбойник. Кое-как, помаленьку, я сумел поглубже засунуть шарф под шлем и прижать его к ране. Я не представляю, сколько времени это у меня заняло, но показалось, что целую вечность. Видеть я пока не мог, и «Зеро» сразу бешено дернулся и свалился на крыло так, что меня подкинуло вверх. Если самолет потеряет управление, я погибну. Мне вообще не следует касаться педалей руля.

 

Наконец я завершил «перевязку». Шарф был засунут под шлем и плотно прижал рану. Я вполз обратно на сиденье и быстро выпрямил истребитель. На сердце сразу отлегло. Кровотечение остановилось.

 

И я не смог совладать с расслабленным ощущением покоя после того, как схлынуло невероятное напряжение. Вскоре меня одолело невыносимое желание уснуть. Я отчаянно боролся, но не мог стряхнуть сонливость. Не раз я начинал дремать, уронив подбородок на грудь. Я тряс головой, надеясь, что боль вынудит меня проснуться. Но каждый полминуты мои плечи дергались, когда я повисал на привязных ремнях.

 

Не один раз, когда я приходил в себя, выяснялось, что «Зеро» летит вверх ногами. В один из таких моментов я настолько одеревенел, что не смог выправить его. Через несколько секунд мотор тревожно закашлял. Этого было достаточно, чтобы я пришел в себя. Резким рывком ручки я вернул самолет в нормальное положение. Спать. Потрясти головой. Тише и тише. Чудесные, теплые, уютные объятия сна. Все такое умиротворенное. Проснись! Проснись! Я буквально кричал. Проснись!

 

Я очнулся, когда «Зеро» круто пошел вправо, став на крыло. Я должен бодрствовать!

 

Как? Как мне преодолеть невыносимое желание уснуть? Забыть обо всем и погрузиться в чудесный мир дремоты? Ведь там так хорошо, так тепло, так уютно.

 

Истребитель внезапно дернулся. Я снова летел брюхом вверх! Не спи! Постепенно меня начал охватывать гнев, что я не могу противостоять желанию уснуть. Я снял ладонь с ручки управления и хлестнул себя по щеке так сильно, как только мог. Раз, два, три. Я надеялся, что сотрясение вернет меня в сознание.

 

Но так не могло продолжаться бесконечно. Вскоре я почувствовал во рту соленый привкус. Кровь выступила на губах и потекла по подбородку. Мои щеки распухли еще больше, их начало припекать. Я чувствовал так, словно мне в рот засунули резиновый шар и начали надувать. Но выбора не было. Я должен бить себя, если не желаю уснуть. Может быть, еда поможет мне побороть сонливость? Я взял коробку с пайком и проглотил несколько кусочков сушеной рыбы. Спать хотелось по-прежнему. Тогда я съел еще немного, но теперь тщательно пережевывая их.

 

Мгновенно мне стало очень плохо. Самолет потерял управление, и я начал корчиться в припадках рвоты. Все, что я проглотил, выплеснулось обратно мне на ноги и на панель управления. Я почти сходил с ума от непереносимой боли в голове. Но даже этот приступ не помог мне пробудиться. Снова и снова я бил себя кулаком по щеке, пока она не потеряла чувствительность. В отчаянии я хлопнул себя рукой по раненной голове, но и это оказалось напрасно. Я хотел спать. Только спать. Забыть обо всем на свете, зная, что сон станет вечным. Восхитительный, теплый сон!

 

«Зеро» раскачивался и дергался. Что бы я ни делал, я не мог удержать его в горизонтальном положении. Мне казалось, что я держу ручку прямо, но я невольно дергал ее вправо или влево, заставляя самолет выписывать дикие виражи.

 

Я был готов плюнуть на все. Я знал, что больше мне это не выдержать. Но я поклялся, что никогда не буду вести себя, как трус. Я не могу направить самолет в океан и исчезнуть в ослепительной вспышке. Если мне суждено умереть, я должен сделать это, как самурай. Я должен прихватить с собой нескольких врагов.

 

Корабль. Мне нужен вражеский корабль. Впав в беспросветное отчаяние, я развернул «Зеро» и направился обратно к Гуадалканалу. Но через несколько минут моя голова прояснилась. Никакой сонливости. Никакой оглушающей боли. Я не мог понять, почему. Зачем мне искать смерти, если я могу долететь до Буки или даже до Рабаула? Я снова развернул истребитель и направился на север. Но еще через несколько минут желание поспать снова одолело меня. Я был словно пьяный. Все словно кружилось вокруг. Что я делаю, направляясь на север? Вражеский корабль! Я вспомнил. Я должен найти вражеский корабль и протаранить его. Врезаться на полной скорости. Убить столько врагов, сколько получится.

 

Мир подернулся туманом. Все растаяло в серой дымке. Я, наверное, раз пять поворачивал к Гуадалканалу и столько же раз брал курс на Рабаул. Я начал кричать на самого себя. Я был полон решимость заставить себя бодрствовать. Я кричал и визжал. Не спать! Постепенно желание уснуть ослабело. Я был на пути обратно в Рабаул. Но полет просто на север не гарантировал, что я попаду на свою базу. Я не представлял, где нахожусь. Все, что я знал – я лечу в направлении Рабаула. Я находился на значительном расстоянии от Гуадалканала, но не знал, насколько именно далеко. Я внимательно оглядел море, но не заметил ни одного из цепочки островов, которая тянется до самого Рабаула. Так как у меня работала только правая нога, и я мог нажать только на правую педаль, вполне вероятно, что меня занесло на восток от Соломоновых островов.

 

Я вытащил из-под сиденья карту океана. Она воняла кровью, и мне пришлось потратить несколько минут, чтобы развернуть ее и оттереть кровь о свой летный костюм. Но это мало помогло. Я попытался сориентироваться по положению солнца. Прошли 30 минут, однако ни один остров так и не появился. Где же я ошибся? И куда меня занесло? Небо было абсолютно чистым, и вокруг до самого горизонта расстилался океан.

 

Но вдруг я подпрыгнул на сиденье. Или я просто полетел вниз? Все казалось таким странным. Оказалось, что я снова перевернулся вверх ногами и не заметил этого, пока привязные ремни не врезались в плечи. Что-то блеснуло под крыльями. Что это могло быть? Я посмотрел вниз. Там снова блеснуло что-то темное, находившееся буквально под самым истребителем.

 

Вода! Я едва не упал в воду! В панике я наклонился вперед и двинул сектор газа, одновременно потянув ручку на себя. «Зеро» послушно взлетел на высоту 1500 футов. Я вернул газ обратно на минимальную крейсерскую скорость.

 

Остров! Прямо впереди остров! Он появился на горизонте, вынырнув из воды. От счастья я громко рассмеялся. Теперь все будет в порядке. Я определю свою позицию и возьму точный курс на Рабаул. Я нервно закрутился, стараясь разглядеть береговую линию.

 

Но остров так и не появился. Куда же он пропал? Или это всего лишь галлюцинация? Что происходит со мной? «Остров» медленно проплыл справа, превратившись в низкое облако.

 

Я еще раз попытался разглядеть компас. Он все еще был каким-то расплывчатым. Я поплевал на ладонь и протер левый глаз. И все равно я мог видеть только кружок картушки. Я наклонился вперед как можно сильнее и буквально уткнулся носом в стекло. Наконец я различил стрелку. Я летел курсом 330 градусов! Не удивительно, что почти 2 часа я не видел никаких островов. «Зеро» направлялся прямо к центру Тихого океана.

 

Я снова вытащил карту и прикинул, что нахожусь примерно в 60 милях к северо-востоку от Соломоновых островов. Это было только предположение, но ничего лучше у меня не было. Я повернул под прямым углом влево и полетел туда, где, по моим догадкам, должна была находиться Новая Ирландия. Этот остров находился чуть к северо-востоку от Новой Британии и Рабаула.

 

Снова и снова волны сонливости накатывали на меня. Я уже сбился со счета, сколько раз самолет сваливался на крыло и сколько раз мне пришлось возвращать «Зеро» в нормальное положение. Я вглядывался в небо, часто нагибался, чтобы проверить показания компаса, и дергал ручку управления, пока не лег на курс, который, как я хотел надеяться, вел к Новой Ирландии.

 

Головная боль усилилась и помогла мне бодрствовать. А затем я внезапно испытал жуткое потрясение. Совершенно внезапно мотор встал. Послышался странный свистящий звук ветра, врывающегося в кабину. Инстинктивно я толкнул ручку вперед, чтобы набрать высоту. Таким путем я помешал самолету свалиться в штопор и заставил пропеллер вертеться хотя бы под напором воздуха. Я начал действовать с исключительным проворством, которое позднее удивило меня самого. В чрезвычайных ситуациях разум способен творить чудеса. Даже не успев подумать о причинах, я понял, что главный топливный бак пуст.

 

У меня оставался еще один бак, но я должен был практически немедленно восстановить подачу бензина. Обычно у меня не было проблем переключить клапан бензопровода левой рукой. Но теперь эта рука была парализована. У меня оставалась только правая. Я попробовал дотянуться ею до ручки переключателя. Не получилось. Я напрягся. И все равно моя рука не доставала до противоположного борта кабины.

 

«Зеро» плавно снижался к воде. Он скользил вниз без дрожи, тихо. Я изо всех сил рванулся вперед и дернул рычаг подачи из фюзеляжного бака.

 

Но топливо не поступало в мотор. Автоматическая помпа, которая соединялась с бензопроводом, слишком долго качала воздух. Я схватил ручку вспомогательной ручной помпы и лихорадочно заработал ею. Времени оставалось совсем мало! К счастью, автоматическая помпа включилась немедленно. Мотор удовлетворенно рявкнул, и «Зеро» прыгнул вперед. Я не стал тратить время и снова вернулся на высоту 1500 футов.

 

Долгие месяцы учебных полетов над водой пришли на помощь. Я установил рекорд флота по минимальному расходованию топлива. Если мне и дальше удастся удержать минимальный расход, то, по моим прикидкам, самолет сумеет продержаться в воздухе еще около 1 часа 45 минут. Я отрегулировал шаг винта и поставил газ на 1700 оборотов в минуту. Я настроил состав топливо-воздушной смеси так, чтобы мотор работал на самом пределе. Еще чуть-чуть – и он заглохнет.

 

«Зеро» летел очень медленно. У меня осталось менее 2 часов, чтобы добраться до занятого японцами острова. И менее 2 часов жизни, если я не сумею это сделать.

 

Прошел еще час. Перед моими глазами по-прежнему маячили безбрежный океан и голубое небо. Внезапно я заметил на воде нечто. Атолл! На этот раз ошибки не было, это не облако перед самолетом. Это совершенно точно остров. Когда я подлетел ближе, то узнал его очертания. Остров Грин! Атолл в форме лошадиной подковы, который я заметил еще по пути к Гуадалканалу. Я нашел остров на карте. И надежда снова ожила… Я находился всего в 60 милях от Рабаула.

 

60 миль. Нормально, один небольшой прыжок. Но теперь мое положение было не совсем обычным. У меня осталось топлива еще на 40 минут полета. Мой «Зеро» получил серьезные повреждения, фонарь кабины разлетелся вдребезги. Металлическая обшивка, изрешеченная пулями, создавала дополнительное сопротивление, заметно снижая скорость самолета. Я был тяжело ранен и все еще оставался частично парализованным. Мой правый глаз совершенно ослеп, а левый тоже видел не слишком хорошо. Я был измучен и все свои силы тратил, чтобы удержать самолет в горизонтальном положении.

 

Еще один остров, прямо впереди. На этот раз не облака поднимались на горизонте. Я узнал горы. Это была Новая Ирландия, никаких ошибок. Я знал, что если сумею перевалить через горы, достигающие высоты 2400 футов, то окажусь прямо перед Рабаулом. Мне показалось, что передо мной возникает бесконечная череда препятствий на пути домой. Густые облака клубились вокруг горных пиков, сильный дождь поливал горы и остров. Прорваться сквозь это было невозможно. Утомленный физически и морально, полуослепший, на тяжело поврежденном истребителе, как я смогу пройти сквозь грозу, которая очень опасна даже при нормальных условиях?

 

У меня не было выбора, как постараться обойти ее стороной. Это было тяжелое решение, так как стрелка указателя запаса топлива падала все ниже и ниже. У меня оставались считанные минуты. Я сжал губы и повернул на юг. Самолет медленно полетел над проливом Сент-Джордж между Рабаулом и Новой Ирландией. Вдруг под крыльями появились две пенистые полоски. Вскоре я различил 2 больших военных корабля, судя по всему, тяжелые крейсера. Они шли на юг полным ходом. Они делали более 30 узлов, направляясь к Гуадалканалу.

 

Я чуть не подпрыгнул, увидев японские корабли. Мне страшно захотелось посадить истребитель на воду прямо здесь и сейчас. Тогда один из крейсеров повернет и подберет меня. Мои надежды стремительно улетучились, Рабаул в одно мгновение отскочил на миллион миль. Я сделал круг над кораблями и приготовился снизиться для посадки на воду.

 

Но я не смог заставить себя сделать это. Крейсера мчатся, чтобы принять участие в битве за Гуадалканал. Если они остановятся, чтобы подобрать меня – что еще совсем не факт, – их орудия не появятся вовремя там, где они нужны. Не может быть и речи о посадке на воду.

 

(Через несколько недель я узнал, что это были тяжелые крейсера «Аоба» и «Кинугаса». Они шли полным ходом, направляясь к Гуадалканалу на скорости 33 узла. Вместе с 7 другими кораблями они атаковали американский конвой возле Лунги, потопили 4 вражеских крейсера и повредили еще один крейсер и эсминец.)

 

Я повернул назад к Рабаулу. Топлива у меня оставалось едва ли на 20 минут полета. Однако если я не доберусь до Рабаула, я смогу сесть на берегу. Затем на горизонте возник знакомый вулкан. Я сделал это! Показался Рабаул!

 

Но мне еще предстояло приземлиться. Это казалось совершенно невозможным, потому что левая сторона моего тела была парализована. Я кружил над аэродромом, не в силах ни на что решиться, даже не представляя, что же мне делать. Я не знал, что меня считали пропавшим без вести, что все остальные самолеты, кроме сбитого над Гуадалканалом, сели 2 часа назад. Позднее лейтенант Сасаи сказал мне, что не поверил собственным глазам, когда опознал мой «Зеро» в бинокль. Он выкрикнул мое имя, и все пилоты бегом бросились на летное поле. С воздуха я не мог видеть их своим поврежденным левым глазом. Все, что я видел – узкую полосу.

 

Я все-таки решил сесть на воду у самого берега. «Зеро» медленно пошел вниз. 800 – 700 – 400 – 100, – а затем я оказался всего в 50 футах над водой. Но я снова передумал. Видение самолета, разбитого при посадке на воду, и моей раненной головы, брошенной вперед при толчке, было слишком отчетливым.

 

Я снова набрал высоту и вернулся к взлетной полосе. Если я сосредоточусь, то сумею справиться, сумею сесть.

 

Стрелка указателя запаса топлива почти уперлась в ограничитель. Я перевел винт на самый большой шаг, дал полный газ и набрал высоту 1500 футов. Сейчас или никогда. «Зеро» прыгнул вниз, когда я толкнул ручку от себя. Я выпустил шасси, потом закрылки. Скорость самолета резко упала. Я видел, как длинная линия истребителей, припаркованных вдоль полосы, стремительно мчится навстречу. Я не должен в них врезаться! Вернуть его назад! Меня слишком сильно занесло влево, и я рванул ручку, чтобы уйти на новый заход.

 

После 4 кругов над аэродромом я решил совершить новую попытку сесть. Когда я вышел на глиссаду, то поднял правую ногу и краем ботинка выключил зажигание. Даже если в баках «Зеро» осталась хоть капля бензина, он взорвется при аварии.

 

Кокосовые пальмы на краю аэродрома возникли у меня перед глазами. Я проскочил над ними, пытаясь оценить свою высоту по деревьям. Теперь… я находился прямо над полосой. Последовал сильный удар, когда «Зеро» коснулся земли. Я навалился на ручку и изо всех сил прижал ее, чтобы удержать самолет от заноса. «Зеро» покатился к командному пункту. Я попытался улыбнуться, но волна темноты снова захлестнула меня.

 

Я почувствовал, что падаю куда-то, проваливаюсь в бездонную пропасть. Все вокруг бешено завертелось. Где-то вдалеке я услышал голоса, они выкрикивали мое имя. Они кричали: «Сакаи! Сакаи!» Я выругался про себя. Почему они не могут вопить потише? Ведь я хочу спать.

 

Чернота приподнялась. Я открыл глаза и увидел лица собравшихся вокруг меня. Я сплю, или я действительно снова в Рабауле? Я не знал. Все казалось каким-то нереальным. Я решил, что все это мне снится. Это не может быть правдой. Все растает в темноте.

 

Я попытался встать. Я схватился за борт кабины и приподнялся. Это действительно Рабаул. Это не сон, черт возьми! А затем я рухнул, совершенно беспомощный.

 

Сильные руки подхватили меня и вытащили из самолета. Мне больше не о чем беспокоиться.

 

 

 

Глава 23

 

Когда я пришел в себя, то перед глазами было небо. Кто-то меня тряс и дергал. Я повернулся и узнал Сасаи и Накадзиму. Эти офицеры вскарабкались на крыло «Зеро» и вытаскивали меня из кабины.

 

Голос Нисидзавы прорвался сквозь бормотание собравшейся толпы. «Машину, быстро!» – закричал он. А потом обрушился на ординарцев: «Быстро! В операционную. Позвоните старшему хирургу! Быстро, вы, сучьи дети!»

 

Я не мог отправиться в госпиталь. По крайней мере, пока. Прежде всего я должен доложить капитану 1 ранга Сайто. Мы всегда шли на командный пункт и делали доклад. Необходимость отдать рапорт застряла у меня в мозгу, как заноза.

 

Я поднял правую руку, требуя, чтобы Сасаи и Нисидзава положили меня. Я прошептал: «Я должен отдать рапорт. Отправьте меня на командный пункт». Нисидзава в ответ рявкнул: «К черту обязанности! Нельзя ждать. Мы везем тебя в госпиталь».

 

Я уперся и закричал, что должен отдать рапорт. В следующее мгновение Нисидзава шагнул вперед и подхватил меня под руку. Ота поддержал меня слева, и вдвоем они поволокли меня на командный пункт. Нисидзава продолжал ворчать: «Глупый ублюдок. Ты даже не знаешь, на кого похож. Ты просто спятил!»

 

Я не помню, как оказался перед капитаном 1 ранга Сайто, который смотрел на меня, как на привидение. Стоял я с трудом и что-то попытался сказать, но тут снова накатила чернота. Мне внезапно опять захотелось спать. Только это. Спать. Что я делаю здесь? А потом снова темнота.

 

Нисидзава и Ота затащили меня в автомобиль, стоявший рядом с командным пунктом (они рассказали мне об этом позднее). Нисидзава согнал шофера с сиденья и сам уселся за руль. Он гнал машину в госпиталь быстро, но аккуратно, стараясь избежать сильных толчков. Сасаи и Ота сидели вместе со мной на заднем сиденье и поддерживали меня.

 

Старший хирург уже ждал меня в операционной. Он срезал мою изорванную летную форму и сразу начал обрабатывать раны. Сквозь сон я время от времени ощущал жуткие уколы боли, когда доктор взрезал мой скальп. Он вытащил из моего черепа 2 смятые 12,7-мм пули, которые показал мне позднее. Я ощущал, как нож скребет по моему черепу.

 

Я очнулся, когда он уже почти закончил. Я посмотрел на него, когда он склонился надо мной. Мои глаза… И тут я вспомнил про свои глаза. Внезапно паника охватила меня, и я закричал: «Мои глаза! Доктор, что с моими глазами?»

 

Он ответил: «Вы серьезно ранены, и я здесь больше ничего сделать не смогу. – Он внимательно осмотрел мое лицо. – Вас придется отослать в Японию, где вами займутся специалисты».

 

Предчувствие катастрофы овладело мной. Я боялся за свой правый глаз. Я ничего им не видел. Мысль о том, что я могу ослепнуть, ужаснула меня. Я буду совершенно бесполезен как летчик-истребитель. Но я должен летать. Я просто обязан снова сесть в кабину истребителя!

 

Я провел в госпитале 4 дня, которые тянулись мучительно долго. Повязки покрывали мое тело. Доктор вытащил из меня 4 осколка, не считая пуль, пробивших голову. На четвертый день я почувствовал, что могу слегка шевелить левыми рукой и ногой. Мускулы еле сокращались, но все-таки они уже двигались! Но с другой стороны, в условиях высокой тропической влажности раны на голове воспалились, а правый глаз оставался слепым.

 

Тем временем вылеты истребителей и бомбардировщиков к Гуадалканалу продолжались непрерывно. Каждый день я слышал рев моторов, когда самолеты разбегались по взлетной полосе и улетали вдаль, к полю боя.

 

В Рабаул повадились с ежедневными визитами «Летающие Крепости». С большой высоты они бомбили наши 2 аэродрома. Каждый раз, когда приближались вражеские бомбардировщики, меня уносили в убежище вместе с другими пациентами.

 

Каждый вечер меня посещали Сасаи и Накадзима. Они предлагали мне вернуться в Японию. Только прохладный климат родины и лучшие специалисты могут излечить мои раны, настаивали они. Я отказывался. Я стал раздражителен и капризен. Я утверждал, что меня могут вылечить и здесь, в Рабауле, и нет никаких причин, которые помешают мне уже через несколько недель снова начать летать.

 

Если бы я только знал! Трудно объяснить владевшие мною чувства, мое нежелание покидать Рабаул. Сейчас-то я понимаю, что находился на грани истерики, потому что передо мной вполне реально маячил кошмар окончания карьеры летчика. К тому же, оставался вопрос чести. Я считал почетным как можно дольше оставаться в Рабауле. Даже если я не смогу летать, я сумею помочь зеленым пилотам. Я смогу научить их, помешать им совершить ошибки, которые могут стоить жизни. Все эти причины слились в одну. Мое возвращение в Японию означало окончательный приговор квалифицированного окулиста, которого я так боялся. И потому я отказывался, как мог.

 

Сасаи и Накадзима перестали убеждать меня. Все завершилось утром 11 августа, когда к моей постели пришел капитан 1 ранга Сайто, командир авиаполка «Лаэ». Он заговорил со мной как можно добрее, но при этом был абсолютно тверд.

 

«Я знаю, что вы чувствуете, но я должен учитывать все имеющиеся факторы. Я приказал отправить вас в Японию в порядке ротации, а там вас поместят в военно-морской госпиталь в Йокосуке. Вы полетите завтра на транспортном самолете. Хирург сказал мне, что ваша единственная надежда – это врачи в Йокосуке».

 

Он улыбнулся мне. «Вы отправитесь домой не только ради себя, но и ради нас, Сакаи. Мы все знаем, что лучше, чем в Японии, вас лечить не будут нигде». Он поднялся на ноги.

 

Несколько секунд он смотрел на меня, а потом нагнулся и потрепал по плечу. «Вы проделали огромную работу, Сакаи. Каждый, кто только летал с вами, гордится тем, что знал вас и сражался вместе с вами. Когда ваши раны затянутся, возвращайтесь к нам», – сказал он ласково и ушел.

 

Вечером ко мне заглянул Сасаи, Он заметно устал от ежедневных вылетов к Гуадалканалу. Я рассказал ему, что получен приказ в ближайшие дни отправить меня домой. Вскоре собрались все мои друзья, чтобы устроить скромную прощальную вечеринку. Никто не пел и не говорил громко, не было и шуток. Мы просто тихо разговаривали, причем в основном о Японии.

 

Но американцы отнюдь не собирались позволить нам спокойно попрощаться. Мы намеревались тихо посидеть пару часов, но вместо этого пришлось, сломя голову, бежать в убежища. Остальные пилоты вытащили меня из госпиталя. Я стиснул зубы от стыда и горечи. Быть таким беспомощным! Здесь собрались люди, которых я водил в бой, а теперь они тащили меня на себе, полуслепого и покалеченного. Мне хотелось плакать и кричать, сорвать бинты. Но оставалось лишь тихо лежать, плотно зажмурив глаза.

 

Рано утром на следующий день я дохромал до пирса. Там меня ждала баржа, чтобы переправить на летающую лодку, которая стояла на якоре в бухте. Вместе со мной шел Сасаи, собрались и остальные пилоты.

 

Сасаи крепко пожал мои руки. «Мне жаль расставаться с тобой, Сабуро. Гораздо больше, чем ты можешь себе представить».

 

Слезы потекли у меня по щекам, я просто не мог их сдержать. У меня перехватило горло, и я смог лишь пожать ему руку в ответ.

 

Освободив руки, Сасаи расстегнул свой пояс и передал его мне. Я уставился на пряжку с выгравированным Ревущим Тигром. «Сабуро, этот пояс вручил мне мой отец. Один у меня, еще два у моих родственников. Один из нас уже погиб. Я мало знаю о магических свойствах серебряного тигра, но я хочу, чтобы ты сохранил эту пряжку и носил в память обо мне. Я надеюсь, она поможет тебе вернуться к нам».

 

Я запротестовал, но напрасно. Сасаи был непоколебим. Он положил пояс и пряжку мне в карман, а потом снова пожал руки. «Мы еще увидимся, Сабуро. Я не прощаюсь! Мы еще встретимся и, надеюсь, очень скоро!»

 

Он помог мне спуститься в баржу. Она тут же пошлепала к ожидающему самолету. Нисидзава, Ота, Ёнекава, Хатори, Накидзима и все мои друзья махали мне вслед с пирса. Они кричали, чтобы я возвращался поскорее, чтобы снова летать вместе с ними.

 

Но тут все они словно растаяли. Я все еще мог видеть своим левым глазом не дальше, чем на несколько футов. Я стоял прямо, как только мог, и махал им правой рукой, пока они превращались в неясные, расплывчатые силуэты. А затем я заплакал, как ребенок.

 

В летающей лодке было совсем немного пассажиров. Я, ординарец, который должен был ухаживать за мной во время путешествия домой, и несколько военных корреспондентов. По пути мы останавливались для дозаправки на Труке и Сайпане.

 

 Прошло очень много времени с тех пор, когда я в последний раз был дома. Я даже не представлял, на что похожа Япония военного времени, но все равно оказался совершенно не готов к тому, что увидел в Йокогаме. Мы сели в гавани вечером в субботу. Не было особого смысла идти ночью в госпиталь, поэтому я отправился в город. Там я мог поймать такси и заехать к своему дяде, который жил в западной части Токио.

 

Люди – они совершенно не представляли, на что в самом деле похожа война! Я с удивлением смотрел на снующие толпы, на яркие огни и светящиеся окна. Я не верил тому, что слышал собственными ушами. Тысячи голосов, беззаботный смех. Неужели они даже не подозревают, что в действительности происходит на юго-западе Тихого океана?

 

Перед каждым выпуском новостей, громыхавшим на всю улицу, по радио передавали «Военно-морской марш», а потом диктор ликующим голосом сообщал о колоссальных победах над американцами, одержанных в воздушных битвах на Соломоновых островах. Я услышал совершенно невероятный перечень потопленных американских кораблей, узнал о сотнях сбитых самолетов.

 

Толпы людей на улицах в светлых и ярких летних одеждах останавливались возле магазинов и на углах, где висели динамики. Каждый раз, когда диктор сообщал о новом крупном поражении врага, толпа радостно гудела, и торжествующие крики летели по улицам.

 

Нация просто опьянела от фальшивых побед. Люди не подозревали, что идет война на уничтожение. Я видел, что в магазинах только некоторые деликатесы нормированы, вес необходимое для обычной жизни продавалось абсолютно свободно.

 

Я захотел побыстрее покинуть этот город. Все происходившее в Лаэ и Рабауле начинало казаться нереальным. Как могут существовать одновременно эти два совершенно различных мира? Ведь кровь и смерть находятся отсюда всего в нескольких часах лета, а дома слышны только радостные крики по поводу несуществующих побед.

 

Я помахал рукой шоферу и дал ему адрес своего дяди. Мы проехали Йокогаму и очутились в Токио. Но через несколько минут машину остановил полицейский и заглянул в окно, с подозрением уставившись на меня. Ему смутила моя рваная форма, запятнанная кровью, и повязки на голове.

 

«Что с вами случилось?» – требовательно спросил он.

 

«Я только что вернулся в Японию с фронта», – ответил я кисло.

 

«Неужели?! – воскликнул полицейский. – Так вы были ранены на фронте? Где? Скажите мне, где и как?»

 

Я вздохнул. «Я летчик с Гуадалканала. Я был сбит в воздушном бою».

 

«Гуадалканала! – глаза молодого полицейского засверкали. – Мы слышали об этом в новостях. И я знаю, что мы только вчера одержали сокрушительную победу над американцами. По радио передали, что наш флот потопил 5 крейсеров, 10 транспортов и 10 эсминцев. На это зрелище наверняка стоило посмотреть!»

 

Это было уже слишком. Я довольно резко сказал: «Простите, сержант, но я опаздываю. Вперед и поскорее!» – приказал я шоферу.

 

Много лет прошло с того дня, когда я впервые ступил на порог дядиного дома. Сам дом ничуть не переменился. Он словно вынырнул из далекого прошлого, миллион лет назад. Несколько минут я стоял на тротуаре, любуясь знакомым зданием, огнями и звуками. Странное ощущение мира снизошло на меня. Раздражение улетучилось, и я открыл дверь точно так же, как в детстве. И произнес те же самые слова, что и тогда: «Это я! Я пришел домой!»

 

Из кухни донеслось удивленное: «Кто там?» Я улыбнулся, это тетя.

 

«Это я!» – послушно ответил я.

 

На мгновение повисла тишина. «Это я! Сабуро!» – радостно крикнул я.

 

Голос дяди прогремел по всему дому: «Что?!» И все они вбежали в прихожую.

 

Почти минуту они молча смотрели на меня. Дядя, тетя, мои двоюродные сестра и брат, Хацуо и Митио. Они не могли произнести ни слова, просто стояли, разинув рты. Я терпеливо ждал, пока они рассмотрят мой окровавленный мундир и повязки.

 

Голос дяди вдруг сел до прерывающегося шепота. «Это действительно ты, Сабуро? – Я еле расслышал, что он сказал. – Это действительно Сабуро. Или передо мной призрак?» Дядя опасливо шагнул вперед, словно боялся, что я могу растаять в воздухе.

 

Я ответил: «Нет, я не призрак. Я настоящий. И я снова вернулся домой».

 

Это было настоящее возвращение к жизни. Битвы, смерть, раны, треск пулеметов, бешеные виражи, американские истребители, грязные бомбоубежища… все отлетело прочь, стало нереальным, далеким, призрачным. Этот мир как бы уже не существовал, хотя все еще висел тяжким грузом у меня на плечах, подобно призраку, за который дядя принял меня.

 

Снова оказаться дома! Говорить с дядей и тетей, снова видеть Хацуо и Митио, расслабиться! Точно знать, что ночью не будет никакой бомбежки, что над головой не висят «Летающие Крепости», что не взвоют моторы «Митчеллов» и «Мэродеров», не загремят взрывы, не раздастся свист осколков, не затрещат пулеметные очереди… Мне понадобилось много времени, чтобы расслабиться и забыться. Я не раз тряс головой, пытаясь опомниться. У нас было о чем поговорить. Ведь прошло почти 3 года, когда я провел ночь вместе с этой семьей.

 

Хацуо больше не была школьницей, которую я помнил. Я уставился на нее, пытаясь убедить себя, что эта красивая молодая женщина действительно моя двоюродная сестра. Митио, хулиганистый мальчишка, который учился в начальных классах, теперь перешел в старшую школу, превратившись в нескладного юношу. Я продолжал разглядывать Хацуо, пытаясь уловить все перемены, которые произошли с ней за эти годы.

 

Я остался на ночь в их доме. Это была первая ночь за много лет, когда я наслаждался глубоким и спокойным сном. Даже мои раны, которые мешали мне спать последнюю неделю, сегодня меня не беспокоили.

 

 На следующее утро я отправился на поезде в Йокогаму. Обыденная жизнь людей в этом городе показалась мне еще более удивительной, чем накануне вечером. Пассажиры, особенно молодые девушки и женщины, сразу уставились на меня. Они брезгливо кривились и поспешно отворачивались. Они нарочно старались не смотреть на окровавленные повязки, и это нервировало и злило меня. Я больше не был лучшим асом Лаэ и Рабаула, человеком, которого капитан 1 ранга Сайто просил вернуться, пилотом, которого уважали все остальные летчики. Я был окровавленным, грязным и жалким на вид. Меня попросту презирали.

 

Как только я прибыл в госпиталь в Йокосуке, санитар сразу отвел меня в кабинет главного хирурга. Я был озадачен, ведь сегодня было воскресенье. В такие дни, исключая совершенно особые случаи, старший хирург просто отсутствует. А он удивил меня, лично встретив.

 

Врач усмехнулся, видя мое замешательство, и объяснил: «Я оставил приказ сразу известить меня, как только вы появитесь. Я только что приехал из дома. Видите ли, я получил специальное письмо от капитана 1 ранга Сайто из Лаэ, он просит сделать для вас все возможное. – Он внимательно посмотрел на меня. – Капитан 1 ранга Сайто взял на себя труд рассказать мне, что вы сделали на Тихом океане. Как я понимаю, вы наш лучший ас-истребитель?»

 

Я кивнул.

 

«Я прекрасно понимаю опасения вашего командира. Проходите, мы начнем работать немедленно».

 

Через несколько минут я лежал на операционном столе. Хирург отскребал гной с моих ран на голове. Он работал быстро и аккуратно, не обращая внимания на то, что я дергаюсь от прикосновений скальпеля, который скреб по черепу. Когда он очистил раны и наложил 14 новых швов, он лично отвел меня к окулистам.

 

Хирург объяснил: «Мы вызвали лучшего в Японии специалиста, чтобы он осмотрел вас. Доктор Сакано после частной практики был призван на флот и сейчас имеет звание капитан-лейтенанта. Он лучший глазной хирург нашей страны. Когда мы получили письмо капитана 1 ранга Сайто, то сразу сообщили доктору Сакано, что вызовем его после вашего прибытия».

 

Итак, настал роковой для меня момент. Вскоре я узнаю, каким будет приговор, буду ли я снова видеть и смогу ли я подняться в воздух. Я попытался думать о чем угодно, только не о своих глазах. Я не хотел думать о них, но не мог.

 

Доктор тщательно осмотрел меня. Несколько минут стоял неподвижно и лишь потом заговорил. Его лицо было серьезным, и говорил он очень медленно.

 

«Мы не можем ждать ни минуты. Я должен оперировать ваши глаза немедленно. Слушайте меня внимательно. Ваше зрение будет зависеть от того, что я сумею сделать в течение следующего часа».

 

Он сделал паузу. «Сакаи, я не смогу применить обезболивающее. Если вы хотите видеть, если вы желаете, чтобы я спас вам хотя бы один глаз, вы должны приготовиться вытерпеть боль, будучи в полном сознании».

 

Я был потрясен. Поэтому я послушно кивнул, не смея открыть рот.

 

Они уложили меня на высокую кровать. Несколько санитаров привязали меня ремнями и веревками. Я не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Повязка поперек лба держала мою голову, а медсестра сжала виски, чтобы сделать захват более надежным. Доктор приказал мне смотреть на красную лампу, свисающую с потолка.

 

Он предупредил: «Смотрите на нее, Сакаи. Смотрите на нее. Не отрывайте глаз от этой лампы. Вы не должны мигать, вы не должны отводить глаза в стороны. Слушайте меня внимательно! Вы можете ослепнуть на всю жизнь, если не выполните точно мои указания!»

 

Это было ужасно. Гораздо страшнее, чем тогда. Это была самая жуткая боль, которую мне когда-либо приходилось терпеть. Я всегда считал, что могу вынести сильную бель. Кодекс Бусидо научил меня терпению, самообладанию в самых тяжелых обстоятельствах.

 

Но это! Я был вынужден смотреть на лампу. Смотреть, пока красная колба не заполнила все вокруг. Потом в поле зрения появилась рука доктора, дрожащая и нереальная, с острой заточенной сталью в пальцах, которая приближалась, приближалась, приближалась, приближалась…

 

Я завопил. Не раз я орал, как сумасшедший в ужасной агонии. Я чувствовал, что еще немного – и я не выдержу. Но ничего не случилось, и боль в конце концов утихла. Мое желание снова летать, мое желание видеть теперь уже ничего не значили. Боль! Однажды я крикнул на Сакано: «Прекратите! Прекратите это! Вырвите его совсем, только прекратите!» Я пытался отдернуть голову от скальпеля, я пытался вырваться из своей привязи. Однако они держали меня слишком крепко. Каждый раз, когда я стонал, доктор кричал на меня: «Прекрати! Ты должен выдержать! Иначе ты останешься слепым. Прекрати стонать!»

 

Пытка продолжалась более 30 минут, однако они растянулись для меня на миллион лет. Мне казалось, что страдания никогда не кончатся. А когда все завершилось, я был так слаб, что не мог и пальцем шевельнуть. Я лежал в постели, судорожно втягивая воздух, беспомощный, как ребенок. Лишь когда надо мной нагнулся старший хирург, пытаясь устроить меня поудобнее, я застонал.

 

В течение месяца я был прикован к госпитальной койке. Я чувствовал себя отвратительно, жизнь уже ничего не значила для меня. Днем и ночью я вспоминал долгий обратный полет в Рабаул. И каждый раз это кончалось одинаково – я толкал ручку управления вперед и врезался в океан. Ведь это означало бы лишь мгновенный  приступ боли.

 

Доктор Сакано часто посещал меня, чтобы проверить мои глаза. Он объяснил: «Я сделал все, что только мог, но ваш правый глаз никогда не будет видеть нормально. Вы сможете видеть предметы на расстоянии фута или двух, и не более. Но с вашим левым глазом все будет в полном порядке».

 

Эти слова меня словно громом поразили. Фактически это был смертный приговор. Одноглазый летчик-истребитель! Я истерически расхохотался, и доктор поспешно ушел.

 

Раны на голове затягивались быстро, и врачи разрешили мне гулять вокруг госпиталя. Каждую неделю я обращался с просьбой вернуть меня в строй и отправить в Рабаул. И каждую неделю прошение отвергалось.

 

Наконец старший хирург лично вернул последнее прошение. Он был заметно рассержен. «Должен сказать вам, Сакаи, что пройдет еще много месяцев, прежде чем вы сможете хотя бы мечтать о возвращении в Рабаул. Мои приказы совершенно ясны. Вам нужно по крайней мере 6 месяцев, чтобы оправиться от ран, прежде чем вас вернут в строй для службы здесь или на заморском театре».

 

Я ощутил себя беглецом, дезертиром с фронта. Я подумал обо всех пилотах, о Нисидзаве, Оте, Сасаи, которые каждый день на своих «Зеро» вступают в очередной бой. Я боялся слушать по радио новости с фронтов. Они слишком больно напоминали мне о Рабауле.

 

Однажды ко мне пришли гости. Сиделка вошла в палату и сказала: «К вам посетители, они ждут внизу. Вы разрешите им пройти?»

 

Я не представлял, кто это может быть. Сегодня был четверг, а моя двоюродная сестра Хацуо приходила повидать меня и приносила цветы в конце каждой недели, когда могла отпроситься с работы на своем заводе боеприпасов. Я написал своей матери, чтобы она не вздумала совершить долгое путешествие с Кюсю, потому что через пару недель меня должны были перевести в госпиталь в Сасебо. Йокосуку от Фукуоки на севере Кюсю отделяли почти 700 миль по железной дороге. Мать теперь жила в Фукуоке вместе со своей дочерью и зятем.

 

Но этих посетителей я совершенно не ожидал. В комнату вошли два человека. Я напрягся, пытаясь узнать их. Но я все еще не мог различать лица на расстоянии более 6 или 7 футов.

 

«Фудзико-сан!» – произнес я ее имя. У двери стояла Фудзико, еще более красивая, чем во время нашей последней встречи. Вместе с ней был ее отец профессор Ниори. Я не видел ее уже 18 месяцев после нашей встречи в Осаке.

 

Они поклонились мне, и я вернул им приветствие. Мы продолжали молчать. Сиделка предложила им стулья и вышла.

 

Потом заговорил ее отец: «Хацуо-сан написала нам, что вы лежите в этом госпитале. Мы так беспокоились о вас, Сабуро-сан! Мы с огромным облегчением видим вас, так как сильно опасались за ваше здоровье. Это просто чудесно, ведь вы выглядите гораздо лучше, чем мы предполагали».

 

Я что-то пробормотал в ответ. Извинения были невнятными и сбивчивыми, ведь Фудзико часто писала мне, когда я находился в Лаэ, и почта доставила мне много подарков от нее.

 

Но ее отец помахал рукой, отметая все возражения. «Это не имеет значения. Мы все прекрасно знаем о ваших чудесных делах на фронте и гордимся вами! А теперь скажите, как ваши раны? Скоро ли вы оправитесь от них?»

 

Я ответил: «Я получил 4 раны. Врачи сделали настоящие чудеса. За исключением одного. – Я с горечью указал на свой правый глаз. – Я ослеп на этот глаз, и врачи говорят, что это уже на всю оставшуюся жизнь».

 

Мой ответ ужаснул Фудзико. Она поднесла руки ко рту, глаза широко раскрылись, когда она услышала мои слова.

 

«Это правда, это сущая правда,  – подчеркнул я. – Не может быть никакого другого исхода. Я стал инвалидом. Потеря глаза означает конец моей карьеры летчика-истребителя».

 

Профессор Ниори прервал меня: «Но… ведь в этом случае вас должны отчислить со службы на флоте?»

 

«Нет. Нет, я так не думаю, – ответил я как можно саркастичнее. – Здесь, дома, вы просто не понимаете весь размах войны, которую мы ведем. Но я не считаю возможным обвинять вас в этом. Флот найдет мне применение в качестве инструктора. Может быть, мне подберут какую-нибудь командную должность на земле».

 

Наступила недолгая пауза. Лишь теперь я понял, что эти люди проехали более 500 миль из Токусимы, только чтобы повидать меня, поддержать и порадовать. Я вел себя постыдно, и осознав это, начал благодарить их за проявленную доброту.

 

Фудзико покачала головой. Она была встревожена сухой вежливостью в моем голосе. Она попыталась что-то сказать, но горло у нее перехватило, и она умолкла. Наконец она повернулась к пожилому мужчине и всхлипнула: «Папа!» В ее глазах стояла немая просьба.

 

Профессор Ниори медленно кивнул и откашлялся. «Когда вы снова думаете вернуться на флот? – спросил он, взглянув мне прямо в глаза. – Я думаю, нам следует поторопиться с приготовлениями к свадьбе… Разумеется, если вы согласны, Сабуро-сан».

 

«Ч-что? – поперхнулся я. Я не мог поверить услышанному. Приготовления к свадьбе! У меня закружилась голова. – П-простите, я вас правильно понял?» – переспросил я.

 

«Извините меня, Сабуро-сан, – ответил он. – Я понимаю, что неловко ставить вопрос таким образом. Позвольте мне высказаться иначе».

 

Он поднялся на ноги и предельно серьезно спросил: «Сабуро-сан, согласны ли вы взять в жены мою дочь Фудзико? Мы приложили все силы, чтобы воспитать из нее достойную женщину, мы обучили ее всему необходимому. Я был бы исключительно счастлив, если бы вы приняли мое предложение, и я смог назвать вас своим зятем».

 

Я просто оторопел. Его слова прозвучали, словно небесные колокола.

 

Фудзико посмотрела на меня широко открытыми, блестящими глазами, а потом опустила взгляд.

 

Я оторвал свой взгляд от нее и уставился на стену. Горькая ирония! Сколько дней я в отчаянии разглядывал эту самую стену?

 

Наконец я собрался с силами. Я едва мог говорить, и слова буквально застревали в горле. Мне приходилось их буквально выталкивать наружу. Я ненавидел себя за то, что вынужден был сказать, но другого пути у меня не было.

 

«Профессор Ниори, я… для меня огромная честь слышать ваши слова. Это просто счастье, но… – я поперхнулся и сморгнул слезы. – Но я не могу. Не могу принять ваше предложение».

 

Все. Это сказано. Я произнес эти слова.

 

«Что? – его голос сорвался. – Неужели вы уже женаты на ком-то другом?»

 

«Нет! Ну конечно же, нет! У меня даже в мыслях не было ничего такого, прошу прощения. Я вынужден отказаться, но по совершенно иной причине. Профессор Ниори, я просто не могу сказать «да». Это невозможно. Посмотрите на меня, Ну посмотрите на меня! Я не заслуживаю Фудзико-сан. Посмотрите на мои глаза! – Я уже кричал. – Я ведь наполовину слепой!»

 

На его лице отразилось заметное облегчение. «О боже! Сабуро-сан, вы унижаете себя без всякой необходимости! Не считайте, что вы стали хуже, потому что были ранены! Ваши раны почетны, они ни в коем случае не позорят вас! Вы понимаете, что я говорю? Вся Япония восхищается вами, люди молятся на вас! Неужели вы не понимаете, что вы величайший ас нашей страны и национальный герой?»

 

«Профессор Ниори, вы никак не можете меня понять! Я говорю вам чистую правду, а вы меня просто не слышите! – настаивал я. – Я не занимаюсь самоуничижением. Герой – это всегда преходяще. Он как бабочка-однодневка. А я и не герой! Я летчик, который не может летать! Я полуслепой пилот! Вот кто я такой. Какая от меня польза в будущем? Да, я герой. Но вы ведь отлично знаете, что в нашей стране отдельный человек не может быть героем».

 

Какое-то время он молчал, а потом продолжил: «Может быть, я неправильно выразился, Сабуро-сан. Но наше решение не было принято спешно и внезапно. Моя жена и я все обсудили сразу после первой нашей встречи. Я понимаю ваши чувства, но вы тоже должны понять кое-что. Моя жена, я сам и Фудзико верим, что вы единственный человек, который может составить ее счастье. И мы надеемся, мы верим, что наша дочь сделает то же самое для вас».

 

Я чувствовал, что мое сердце разрывается. Неужели этот благородный и умный человек не понимает, к чему я веду? «Как вы можете судить о человеке по одной только встрече?! – вскричал я. – Как вы можете принимать решение, так мало меня зная? Всю жизнь Фудзико-сан, ее счастье, ее будущее вы готовы в один момент связать со мной. Я не понимаю вас, хотя никогда в жизни я не слышал предложения более благородного и почетного, чем это».

 

Я в отчаянии заломил руки. «Ведь есть много других молодых людей, которые гораздо лучше подходят для Фудзико-сан, чем я. Тысячи юношей! Они имеют прекрасное образование, их ждет блестящее будущее! Что я могу предложить вашей дочери, профессор Ниори? Что я могу ей дать? Умоляю вас, посмотрите на меня с другой стороны! Посмотрите на меня! Какое будущее меня ждет?»

 

Фудзико больше не смогла молчать. Она подняла голову и посмотрела прямо на меня. Мне захотелось выскочить из комнаты. Она тихо сказала: «Вы не правы, Сабуро-сан. О, как вы не правы! Вы придаете слишком много значения потерянному глазу. Ослепли вы на один глаз или нет – для меня не имеет значения. Мы будем жить, как один человек. Все, что ждет впереди любого человека, ждет и вас.

 

Если это будет необходимо, Сабуро-сан, только если это будет необходимо, я буду помогать. Но я не собираюсь выходить за вас только из-за вашего испорченного зрения!»

 

Я ответил: «Вы ошибаетесь, Фудзико-сан. Я знаю, вы отважная девушка, и то, что вы говорите о себе, – чистая правда. Но вы не можете определить всю свою будущую жизнь, поддавшись минутным эмоциям».

 

«Нет, нет, нет, – она энергично затрясла головой. – Как вы можете до такой степени не понимать меня? Это не преходящее увлечение. Неужели вы не понимаете, что я ждала этой встречи много месяцев? Я знаю, что говорю!»

 

Продолжать этот разговор дальше не имело смысла. Я опасался, что в любой момент могу сломаться. «Профессор Ниори и Фудзико-сан, – сказал я, напустив в голос столько твердости, сколько сумел. – Я ничуть не пытаюсь унизить вас. И это не попытка торговаться. Я повторяю, что сегодня вы оказали мне величайшую честь, на которую я даже не смел рассчитывать. Но я не могу принять ваше благородное предложение. Я отказываюсь позволить своим чувствам взять верх над разумом. Я всегда был гордым человеком. Я не могу жениться на Фудзико-сан. Я не могу стать мужем такой девушки, я просто не достоин столь высокой чести. Я ее не заслужил. Именно по этой причине я вынужден сказать нет».

 

Я отказался выслушивать слова профессора. Он упрашивал меня, но я мог повторить лишь то, что уже сказал, повторить лишний раз. Вскоре Фуздико не выдержала. Она упала на плечо отца и громко зарыдала. Я был готов убить сам себя за то, что я сделал, так мне было жаль ее. Но я знал, что поступаю хотя и жестоко, но правильно, что я делаю так ради ее же блага. Свадьба со мной могла принести ей временное счастье, но позднее Фудзико была бы обречена страдать долгие годы.

 

Примерно через час они покинули мою палату.

 

Я не знаю, сколько я простоял в двери после их ухода. Затем я повернулся и рухнул на кровать, совершенно обессиленный. Это был самый тяжелый час в моей жизни. Но что я еще мог сделать? Тысячи раз я задавал этот вопрос самому себе. И тысячи раз получал один и тот же ответ. Не было никакого иного выхода, однако от этого мне не становилось легче. Я оттолкнул самого красивого человека, которого когда-либо встречал.

 

Через 2 дня с еженедельным визитом приехала Хацуо. Она не приветствовала меня обычной улыбкой и даже не пыталась скрыть свое неудовольствие.

 

«Как ты мог сделать это, Сабуро? – спросила она, присев у моей кровати. – Как ты посмел обидеть Фудзико так больно?». Хацуо рассказала, что Фудзико безутешно рыдала, когда встретилась с Хацуо в Токио после возвращения из госпиталя. Профессор Ниори просил моего дядю и Хацуо сделать все возможное, чтобы я переменил свое мнение.

 

Хацуо сердито посмотрела на меня. «Они говорят, Сабуро, что ты поступил так, потому что они расстроились, узнав о твоем ранении. Мы с отцом давно знаем эту семью. Они чудесные люди. Почему ты так поступил?» – заплакала она.

 

«Хацуо, пожалуйста, постарайся меня понять. Мы несколько лет жили вместе детьми, и я полагаю, меня ты тоже хорошо знаешь. Как мне ни больно тебя слушать, я ни за что не изменю решение. Я честно думаю, что поступаю так ради блага Фудзико, ради ее счастья».

 

Она сразу возразила: «Они говорят, что ты отказался, потому что был ранен».

 

«Не стоит так говорить. Это только одна из причин. Я сразу глубоко полюбил Фудзико, после первой же нашей встречи. Мои чувства ничуть не остыли, и сегодня я люблю ее по-прежнему крепко. Все долгие месяцы в Лаэ и Рабауле Фудзико была женщиной моей мечты. Неужели и ты никак не хочешь понять? Я отказался, потому что люблю ее!»

 

«Ты просто сошел с ума, Сабуро».

 

«Тогда выслушай меня. Все то время, когда я находился на фронте, все эти долгие утомительные месяцы я помнил о ней каждую минуту. Я хотел, чтобы она гордилась мною, и я добился этого.

 

Вероятно, это не самая приятная вещь, чтобы обсуждать с тобой, но я должен быть честным. Рабаул – крупная военная база, гарнизон которой всегда составлял более 10000 солдат. Кроме того, часто там размещали дополнительную пехотную дивизию.

 

И что, по-твоему, делают мужчины, оказавшись далеко от дома, далеко от своих женщин? В Рабауле у нас были публичные дома, как они есть здесь в Йокосуке. Когда мы возвращались в Рабаул на отдых, некоторые наши пилоты просто не вылезали из этих борделей. Не все, но очень многие.

 

Но я никогда так не делал. Моя гордость не позволяла мне этого. Я хотел остаться таким же чистым, как Фудзико в тот день, когда я попрошу ее стать моей женой.

 

До своего ранения я мог вернуться к ней как Сакаи, великий ас, бесстрашный пилот, человек, заслуживающий ее руки. Но теперь? Нет! – Я уже кричал на Хацуо. – Я не хочу, чтобы меня жалели! Неужели ты думаешь, что я позволю Фудзико жалеть меня? Никогда! Теперь ты понимаешь меня?»

 

Хацуо крепко сжала мою руку и кивнула. «Я знаю, знаю», – только и прошептала она.

 

Потом она посмотрела мне прямо в глаза. «И еще я знаю, Сабуро, что ты гораздо лучше, чем даже сам можешь представить. Я знаю, как сильно ты хочешь летать. И все-таки я не могу перестать жалеть Фудзико».

 

«Так будет лучше для нее. Она…»

 

Но Хацуо прервала меня, обняв за шею и тесно прижавшись ко мне. «Бедный Сабуро! Надейся… Ты должен верить. Ты снова будешь летать. Я знаю, ты будешь!»

 

 

 

Глава 24

 

В октябре меня перевели в военно-морской госпиталь в Сасебо. Перемена обстановки меня очень обрадовала. Теперь я был ближе к дому и мог видеть своих родных.

 

К этому времени летние дожди уже закончились, и путешествие на поезде оказалось довольно приятным. Я широко открыл окна и наслаждался солнечным светом и освежающим теплым осенним ветерком. Япония была прекрасна, как всегда. Горы и холмы, окрашенные в осенние цвета, поля и леса походили на чудесную волшебную страну. Деревья и кусты горели подобно малиновым кострам. В их пламени мелькали желтые и оранжевые искры на зелено-коричневом фоне окружающего пейзажа.

 

Через 3 часа после выезда из Иокогамы показалась Фудзияма. Я никогда не уставал любоваться этой самой прекрасной из гор. Ее склоны изящно изгибались к вершине конуса, на которую все еще не выпал снег. Однако, полускрытая клубящимся туманом, она ярко сверкала на солнце. Фудзи-сан. Она напомнила мне о Фудзико, которую действительно назвали в честь священной горы, но которая сейчас была так же далека от меня.

 

Все вокруг было объято тишиной и покоем. Здесь не было войны, которая бушевала где-то очень далеко от этих чистых и ухоженных ферм и полей. Какая война? Я видел только то, что видел всегда, хотя сейчас этот пейзаж казался мне более прекрасным, чем в годы юности. Я научился видеть глубже. Я мог сравнить безмятежность и тихое достоинство японских сел с бешеной злобой вулкана в Рабауле, с песчаной полоской аэродрома в Лаэ, выползающей прямо из джунглей. Не удивительно, что я всем своим существом ощущал покой и умиротворение, которые струились от родной земли!

 

Я смотрел на этих людей, детей, фермеров, молодых и старых, почтальонов, полицейских, торговцев, и думал, что ни одному из них не привелось лететь над Гуадалканалом на высоте 20000 футов и смотреть вниз на бескрайний океан, полный странной и ужасной жизни, на длинные ряды американских военных кораблей и транспортов. И за горизонтом их скрывалось гораздо больше, чем я успел увидеть!

 

В этом отношении и мои перспективы тоже изменились. В Рабауле выяснилось, что наши пилоты авиаполка «Лаэ» были просто уникальными. Повторить наши невероятные победы оказалось не по силам ни одной другой флотской авиационной части. Про армию уже и говорить не приходилось. Армейским пилотам не хватало боевитости и высочайшей подготовки, которые мы имели. Поэтому они часто становились жертвами вражеских самолетов.

 

Впрочем, я сам тоже уже не был неприкосновенным. Настала очередь врага, и лишь благодаря невероятному везению я сейчас находился в поезде, который тащился в Сасебо. Человек смотрит на войну совершенно иначе после того, как врачи соскребут с черепа изорванную кожу, вытащат из тела зазубренные стальные осколки, перевяжут и постараются успокоить дежурной фразой: «Все не так уж плохо, Сакаи. Ты только наполовину ослеп». Только наполовину ослеп!

 

Моя мать дождалась поезда на вокзале Фукуоки. Мы остановились всего на несколько минут, и пассажиров этот поезд не брал. Я как можно дальше высунулся из окна и отчаянно махал руками, чтобы привлечь ее внимание. Радость на ее лице, когда она увидела меня, стала для меня самой большой наградой за последние несколько лет. Она постарела – ох, как постарела! – с тех пор, как ее сыновья ушли на войну.

 

Я крикнул ей: «Со мной все в порядке. Все в порядке, мамочка! Не беспокойся. Сейчас все нормально!»

 

Поезд снова тронулся. Она стояла на краю платформы, и ее глаза начали наполняться слезами. И все-таки она махала флажком с Восходящим Солнцем, выкрикивая: «Банзай! Банзай!», пока поезд уносил меня прочь.

 

Врачи в Сасебо приказали мне еще месяц провести в госпитале. Я уже больше не спорил с ними, убеждая отправить меня в Рабаул. Я чувствовал себя смертельно уставшим и опустошенным. И меня уже не волновало, какой приказ придет завтра.

 

Месяц тянулся утомительно долго. Однако первая неделя была скрашена приездом моей матери. Она была все такой же доброй и заботливой! Убежденная, что мне по-прежнему хочется своих любимых детских лакомств, она напекла их целую корзинку, которую привезла с собой. Я со страхом ждал минуты, когда придется признаться, что я ослеп на правый глаз. К моему удивлению, ее совсем не взволновала эта новость. Мама спокойно сказала: «От этого ты не стал хуже, сынок». И вопрос был закрыт. Она предложила приезжать каждый выходной. Было бы чудесно видеть ее так часто, но я попросил ее не делать так. Она была уже старой, и утомительное путешествие по железной дороге было для нее слишком тяжелым испытанием. Поезда ходили все хуже и хуже. Военные грузы занимали в них все больше места, и пассажиры были вынуждены ютиться в каких-то закутках.

 

В ноябре произошло событие, которое при других обстоятельствах стало бы одним из величайших моментов в моей жизни. Но теперь оно мало что значило. В госпитале был получен приказ о присвоении мне звания уоррент-офицера. Долгий подъем по служебной лестнице от новобранца-матроса, который повиновался жестокой дисциплине и подвергался нескончаемым наказаниям, закончился. Шаг за шагом я проходил от одного звания к другому и теперь получил награду. Это была горькая победа, но все-таки она принесла свои плоды. Мой новый статус означал, что я могу закончить выздоравление дома. Я получил согласие врача и сразу поехал в пригород Фукуоки, где встретился с семьей.

 

Следующий месяц был просто чудесным. Впервые за 10 лет я провел 30 дней подряд со своей матерью, и она была счастлива беспредельно. Все было тихим и мирным. Почти каждый день мать спрашивала: «Как ты думаешь, Сабуро, когда кончится война?» Я знал, что она в этот момент думает о двух моих братьях, которые служат за морем. И каждый раз, когда она спрашивала, я был вынужден говорить правду: я не знал.

 

Затем она тревожно оглядывалась, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, и шепотом спрашивала: «Сабуро, скажи мне, а мы действительно побеждаем? Нам говорят правду или нет?» И снова я мог только повторить, что мы должны победить. И все-таки она была счастлива. Я знал, что она страстно желала, чтобы мое выздоровление затянулось до бесконечности.

 

Через несколько недель после того, как я поселился в доме сестры, ко мне прибыл гость из Токио. Это был корреспондент крупнейшей японской газеты «Иомиури Симбун». Он сказал мне, что редактор прислал его, чтобы взять интервью у лучшего японского аса. (Я в этом не был уверен. Неизвестно, сколько самолетов к этому времени сбили Нисидзава и Ота. Но я чувствовал, что они превзошли мой счет.) Вся страна желала прочитать мой рассказ о войне.

 

Я сомневался, могу ли я говорить с ним свободно. Дисциплинарное наказание будет быстрым и жестоким, если я сболтну что-нибудь лишнее. Поэтому я позвонил в комендатуру Сасебо и рассказал о своей проблеме. Ответ был неожиданно уклончивым. Дескать, на сей счет нет никаких особых правил и ограничений.

 

Офицер сказал: «Я не имею права запретить вам говорить с репортером. Но должен напомнить, что говорить вы будете от своего имени, и потому вам придется отвечать за все сказанное. Кроме того, помните, что нельзя ни хвалить, ни порицать никого из офицеров. Будьте аккуратны».

 

Фактически это был запрет. Я вернулся в свою комнату и сказал корреспонденту, что мое начальство не одобряет идею этого интервью. Но его оказалось не так легко отговорить.

 

Корреспондент настаивал: «Я совсем не собираюсь вам надоедать, но все-таки я проехал 700 миль из Токио, только чтобы переговорить с вами! Пожалуйста, ответьте на несколько моих вопросов. Пожалуйста! Уделите мне всего лишь 5 минут».

 

Если бы я только знал, каким дураком окажусь! Его способность искажать и выворачивать наизнанку любую фразу оказалась потрясающей. «5 минут» сразу превратились в 3 дня! Каждое утро он приходил ко мне домой и писал, писал, писал.

 

Никогда я не встречал такой настойчивости и изобретательности! Он вынудил меня рассказать буквально обо всем. Его вопросы не касались войны, пока я не понял, что рассказы о моих делах и мыслях фактически являются рассказами о войне. Довольно быстро выяснилось, что я растерял всякий оптимизм. Что морские летчики в Рабауле, несмотря на свои многочисленные победы, изнемогают в труднейшей битве за Гуадалканал, не получая совершенно никакой помощи от истребителей и бомбардировщиков армии.

 

«Нам нужно больше истребителей и больше опытных пилотов, – говорил я ему, начиная злиться. – Каждый истребитель «Зеро» следует отзывать с фронта и направлять на капитальный ремонт после 150 часов в воздухе. Я уже не говорю о боевых повреждениях. Даже если самолет не сделает ни одного выстрела и по нему никто не станет стрелять, ему все равно потребуется ремонт. А мы себе не можем этого позволить. Мы считаем, что «Зеро» находится в отличном состоянии, если он лишь «немного продырявлен», а ремонт проводится только после 200 часов налета.

 

Вы понимаете, что означает для пилота вступить в бой на самолете, который с трудом повинуется ручки управления? Только самые лучшие летчики могут вести бой на таких машинах и оставаться в живых. Если новые пилоты, которых мы посылаем на заморские театры, не отвечают стандартам, по которым готовили нас, то пусть им помогут боги. Американские авианосные пилоты, с которыми я встретился над Гуадалканалом, дерутся лучше всех, а их тактика великолепна. Их самолеты постоянно улучшаются».

 

Репортер был более чем удовлетворен. Он не мог скрыть своей радости, когда благодарил меня. Но позднее я выяснил, что совершил только одну ошибку, зато очень грубую: вообще заговорил с ним.

 

Через неделю я вернулся в госпиталь Сасебо и сразу заполнил бумаги для прохождения медицинской комиссии, которая решит, могу ли я вернуться в строй. Наконец-то! Меня уложили в постель на несколько дней, чтобы провести полное обследование.

 

Однако уже на следующий день рано утром меня вызвали в комендатуру Сасебо. Начальник отдела личного состава с лицом, красным, как помидор, орал так, что выгибалась крыша.

 

«Уоррент-офицер Сакаи, ты полный идиот! Я только что получил телеграмму из военно-морского министерства, там все шокированы интервью, которое ты дал корреспонденту «Иомиури Симбун». Ты что, совсем спятил, если начал нести подобное?

 

А теперь слушай меня, Сакаи. Я получил из Токио строгий выговор за то, что ослабил контроль за своими подчиненными. Я больше не потерплю такой глупости! И сейчас я приказываю тебе не говорить ни одного слова о своих боевых обязанностях, не согласовав предварительно это с офицером по связям с прессой. Ты понял?! Если ты хоть раз повторишь ту чушь, которую уже наговорил, то пойдешь под суд военного трибунала, и я вместе с тобой! И никто, никто и ничто, нас не спасет!»

 

Я все прекрасно понимал. Мне попросту затыкали рот, но я понимал позицию своего начальника. Самым простым решением проблемы было заткнуть рот Сакаи.

 

Я вернулся в госпиталь, размышляя над выволочкой, которую мне дали.

 

Вдруг кто-то назвал мое имя. Ординарец тихонько постучал в дверь, чтобы привлечь мое внимание. Я с неудовольствием спросил: «Что там?»

 

Козырнув, он ответил: «К вам гость. Высокий морской летчик ждет вас в комнате для посетителей. Он говорит, что его зовут Нисидзава».

 

«Что? Нисидзава?! Неужели это он?» – вскрикнул я.

 

 Я сразу забыл обо всем, что недавно случилось, и как сумасшедший вылетел из своей палаты, едва не сшибив ординарца. Рывком открыл дверь комнаты для посетителей и замер.

 

Высокий худой человек медленно разгуливал по комнате с сигаретой во рту. Это действительно был он! Причем он ничуть не изменился.

 

Нисидзава посмотрел на меня, широко улыбаясь, и крикнул: «Сакаи!» Я отозвался: «Нисидзава!» В следующую секунду мы хлопали друг друга по спинам, донельзя счастливые.

 

Я отстранил друга на вытянутую руку. «Дай-ка полюбоваться на тебя. Ты выглядишь чудесно. Никаких ранений?» – торопливо спросил я.

 

Он охотно подтвердил: «Никаких, Сабуро. Я покинул Рабаул в ноябре. Ни единой царапины. Мне кажется, пулю для меня еще не отлили».

 

Я пришел в восторг. «Да, мы назвали тебя совершенно правильно. Ты действительно имеешь собственного дьявола-хранителя, если прошел сквозь Лаэ и Рабаул без единой отметины. Нисидзава, ты просто не представляешь, как я рад тебя видеть.

 

Рассказывай, что там творилось после того, как я убыл? Теперь ты, наверное, уже лучший ас флота. О, могу представить, что ты творил над Гуадалканалом».

 

Он протестующе замахал руками. «Ты слишком много мне приписываешь, Сабуро. Я даже не знаю точно, сколько я сбил. Что-то около 50, плюс-минус. Но я все еще заметно отстаю от тебя. – Он улыбнулся. – Наверное, ты этого не понимаешь, но ты все еще лучший из наших пилотов».

 

Я возразил: «Ты говоришь, как полный болван, старина. Я много раз видел тебя в полете. Я боюсь, что на самом деле ты давно уже лучший японский ас, Нисидзава. Ладно, рассказывай, как ты очутился в Сасебо?»

 

Он ответил, заметно помрачнев: «Они отослали меня домой в авиаполк «Йокосука». Инструктором. Вообрази! Сделать меня инструктором! Сабуро, ты представляешь меня бегающим вокруг полотняного старого биплана и показывающим молодым идиотам, как выполнять бочку и разворот? И как сохранить штаны сухими. Это меня-то!»

 

Я рассмеялся. Он был совершенно прав. Инструктор из Нисидзавы был тот еще.

 

А он продолжил: «Ну, ладно. Какое-то время я еще вытерпел. Но потом я вызвался добровольцем на фронт, как только появится возможность. И утром я получил приказ. Меня отправляют на Филиппины. Вот почему сегодня я примчался сюда, чтобы повидаться с тобой. Мы улетаем завтра утром».

 

«Так быстро?»

 

Нисидзава заметил: «Это именно то, чего я хотел, Сабуро. Летать вокруг Йокосуки не по мне. Я снова хочу получить истребитель. Я просто рвусь в бой. Если я останусь в Японии, то, скорее всего, подохну».

 

Я понимал, что он ощущает. Я все это прекрасно понимал. Но… у старых друзей было еще о чем поговорить.

 

«Я завидую тебе, Нисидзава. Но давай, рассказывай, что творилось в Рабауле. Я хочу знать все. Где теперь лейтенанта Сасаи? А Ота, он прилетел вместе с тобой? Что с моими ведомыми, Ёнекавой и Хатори? Расскажи побыстрее о них».

 

«Что?»

 

Он уставился на меня, смертельно побледнев. Теперь Нисидзава смотрел на меня с ужасом и отчаянием. «Разве они тебе не сказали…»

 

«О чем мне не сказали?»

 

Он неопределенно развел руками.

 

«Да что с тобой, Нисидзава? Разве их не отправили домой вместе с тобой?»

 

Он отвернулся, опустив голову. Его голос задрожал. «Сабуро, они… – Он закрыл лицо руками, а потом резко повернулся. – …они мертвы».

 

Я не мог поверить!.. Это невозможно!

 

«Что ты говоришь?» – переспросил я.

 

«Они все мертвы. Ты и я, Сабуро, ты и я… это все, кто остался в живых».

 

Это не могло быть правдой. Мои ноги подогнулись. Я ухватился за стол, чтобы не упасть, и тщетно пытаясь осознать сказанное.

 

Нисидзава снова начал говорить: «Лейтенант Сасаи был первым. 26 августа мы полетели к Гуадалканалу. Все было совсем не так, как ты помнишь, Сабуро. Я не знаю, сколько «Уайлдкэтов» там было, но они летели со стороны солнца бесконечной колонной. У нас не было никаких шансов. Наш строй немедленно рассыпался. Нам пришлось удирать в разные стороны, поэтому никто не видел, как сбили самолет Сасаи. Мы думали, что, может быть, он ранен и улетел назад раньше нас. Но когда мы вернулись в Рабаул, он пропал… Он так и не вернулся».

 

Нисидзава тяжело вздохнул. «Потом настала очередь Оты. Всего через неделю. Каждый раз, когда мы взлетали, то теряли все больше самолетов. Гуадалканал находился под полным контролем противника. Ота погиб точно так же, как Сасаи. Никто не видел, как его сбили. Он просто не вернулся назад.

 

Затем, через 3 или 4 дня были сбиты Ёнекава и Хатори. Оба погибли в один день. Всего же вместе со мной вернулись капитан 1 ранга Сайто, капитан 2 ранга Накадзима и менее 6 пилотов из первоначального состава группы в 80 летчиков».

 

Я был просто раздавлен. Нисидзава молчал, ожидая, когда я заговорю. Это казалось нереальным. Как они все могут быть мертвы?

 

Четверо моих лучших друзей. Все они погибли, пока я беспомощный валялся в госпитале Йокосуки. Теперь я понял, почему я не узнал об их гибели раньше. Нисидзава и Накадзима постарались, чтобы это известие не пришло ко мне, пока после операции не заживут мои глаза.

 

Их лица проплыли передо мной. Я вспомнил Оту, который весело смеялся, сидя в кабине, когда мы выписывали петли над Порт-Морсби. Ёнекаву и Хатори, которые всегда прочно держались за мой хвост, готовые в любую секунду прикрыть меня, спасти от смерти. Сасаи, он… И все они… мертвы. Я громко зарыдал, в голос, ничуть не стыдясь, как ребенок. Мое тело сотрясалось. Я не мог остановиться.

 

Нисидзава сжал мою руку, пытаясь успокоить. «Сабуро, пожалуйста, – умолял он. – Пожалуйста, прекрати». Я посмотрел на него.

 

«Наверное, я проклят, – прошипел он. – Я не видел, как были сбиты Ота и Сасаи! Я не знаю, как они погибли. Наши лучшие друзья, Сабуро, наши лучшие друзья, и я ничем не мог им помочь! Я, как поганый идиот, гонялся за другими самолетами, когда они гибли!» – захлебывался он.

 

Потом Нисидзава снова сел. «Нет, нет. Это не так. Я все равно ничего бы не сделал. Вокруг было слишком много вражеских самолетов, слишком много». И он умолк.

 

Мы долго сидели и молча глядели друг на друга.

 

Что тут можно было сказать?

 

 

Глава 25

 

Я вышел из госпиталя в Сасебо в самом конце января 1943 года. Долгие месяцы лечения завершились. Я прибыл в свою первую часть – истребительный авиаполк «Тайнань» 11-го Воздушного Флота, который сейчас базировался в Тоёхаси в центральной Японии.

 

Я впервые оказался в этом авиаполку во время его формирования в сентябре 1941 года в Тайнане на Формозе. Из 150 пилотов, покинувших Тайнань во время великого японского наступления через Тихий океан, в живых остались менее 20. Эти ветераны составили ядро нового полка, но большинство пилотов было зелеными новичками, которых обучили по сокращенной программе в Цутиуре и других летных школах.

 

Капитан 2 ранга Тадаси Накидзима лично встретил меня, когда я прибыл в Тоёхаси. Ни он, ни я даже не предполагали, что встретимся здесь, а не в Рабауле. Мне крупно повезло, что Накадзима снова стал моим командиром. Он не обращал никакого внимания на болтовню, будто я не способен летать, и уже на следующий день я снова был в воздухе. Причем на «Летающей Крепости»! Этот был тот самый бомбардировщик, который армия захватила в Бандунге на Яве в марте 1942 года. Все пилоты моей части летали на этом самолете. Мы испытали настоящий шок, поднимаясь в воздух на огромном бомбардировщике, который поразил нас исключительной управляемостью, а также сложностью и совершенством оборудования. Ни на одном из японских самолетов я не видел ничего подобного.

 

На следующий день я вернулся к своей первой любви – «Зеро». Я никогда не смогу передать ощущение восторга, которое охватило меня, едва я опять поднял это маленький истребитель в небо. Он починялся каждому движению моей руки, буквально став частью моего тела. Я испробовал все фигуры высшего пилотажа, ставил «Зеро» на хвост, пикировал, скользил на крыло. Полет меня просто опьянял.

 

Получив офицерское звание, я ознакомился с совершенно иной картиной войны. Рядовые и сержанты не имели доступа к секретным боевым сводкам, которые командование флота распространяло среди офицеров. Через несколько дней после моего прибытия в Тоёхаси Накадзима молча показал мне сообщение о том, что 7 февраля 1943 года мы оставили Гуадалканал, ровно через 6 месяцев после высадки американцев. Дикторы по радио трещали о стратегическом отходе, об уплотнении оборонительных линий, но в секретной сводке говорилось ясно: мы потерпели тяжелое поражение и понесли большие потери.

 

В жестоких боях с противником были уничтожены 2 полные пехотные дивизии. Флот понес еще более страшные потери. На илистом морском дне вокруг Гуадалканала теперь ржавели корпуса 2 линкоров, 1 авианосца, 5 крейсеров, 12 эсминцев, 8 подводных лодок. Морская авиация не досчиталась нескольких сотен самолетов, не говоря уже об отборных летчиках-истребителях и экипажах бомбардировщиков.

 

Что с нами случилось? Мы безнаказанно пронеслись по всему Тихому океану. Везде и всюду мы уничтожали вражеские истребители. Но секретные сводки с фронта сообщали, что у американцев появились новые самолеты, намного превосходящие Р-39 и Р-40.

 

И впервые я узнал, что произошло при Мидуэе в конце июня. Четыре авианосца! Потеряны почти 300 самолетов, причем большинство вместе с летчиками! В это было невозможно поверить.

 

Мое сердце замерло, когда я увидел новых летчиков, прибывающих в авиаполк «Тайнань». Это были энергичные и серьезные молодые люди, несомненно отважные. Но решительность и отвага не могут заменить летное мастерство, а всем им не хватало подготовки, которая потребуется для борьбы с американцами, развернувшими наступление по всему Тихому океану. Эти новобранцы с их сияющими молодыми лицами – разве они смогут заполнить бреши, оставшиеся после гибели таких летчиков, как Сасаи или Ота? Конечно же, нет. И скажите, ради бога, как вообще от них можно этого ждать?

 

Курс обучения, который они проходили в Тоёхаси, был тяжелым. От восхода и до заката инструкторы нещадно гоняли их. Занятия в классах, полеты и снова полеты. Учили их летать в строю. Ты же держишь ручку управления, а не швабру! Мало просто пилотировать самолет, нужно самому стать частью самолета! Учитесь экономить топливо… стреляйте короткими очередями, не пытайтесь сжечь пушки. Им приходилось вдалбливать все уроки, полученные в недавних боях. Мы старались научить их всем мелким хитростям и тайным приемам, которыми владели сами.

 

Но у нас было слишком мало времени. Мы не могли следить за отдельными ошибками каждого летчика, чтобы потом долгими часами тренировки отшлифовать до автоматизма правильные действия. Не проходило и дня, чтобы пожарные машины и «скорая помощь» не выскакивали на взлетную полосу, истошно вопя сиренами. И мы вытаскивали из обломков самолета очередного пилота, который допустил ошибку на взлете или при посадке.

 

Однако не все из новобранцев были настолько плохи, что не могли справиться с учебным самолетом или истребителем. Многие были одарены ничуть не меньше, чем великие асы 1939 или 1940 года. Но их было слишком мало, и в любом случае, мы не могли подготовить их по полному курсу и дать хоть какой-то боевой опыт, прежде чем бросить в бой против лучших американских эскадрилий.

 

Менее чем через месяц после отступления с Гуадалканала меня вызвали на специальное офицерское совещание, где было зачитано сообщение о новой катастрофе. Это сообщение осталось секретным до конца войны, и японский народ так и не был с ним ознакомлен. За закрытыми дверями нам сообщили, что большой японский конвой – 12 транспортов, 8 эсминцев и несколько мелких судов – попытался доставить армейские части в Лаэ, мою бывшую авиабазу. По крайней мере 100 вражеских истребителей и бомбардировщиков атаковали конвой в открытом море. В ходе серии непрерывных атак были потоплены все транспорты и не менее 5 эсминцев. Эта новость была еще более страшной, чем поражение на Гуадалканале. Она означала, что теперь противник полностью господствует в воздухе к северу от Лаэ, и мы никак не сумеем помешать воздушным атакам против нашего судоходства, которые становятся все более смертоносными.

 

Через несколько дней авиаполк «Тайнань» получил приказ немедленно перебазироваться в Рабаул. Капитан 2 ранга Накадзима спросил меня, согласен ли я последовать за ним на юго-запад Тихого океана. Неужели он сомневался, что я желаю чего-то иного? Накадзима сказал мне, что, несмотря на потерю правого глаза, он все равно считает меня гораздо более хорошим пилотом, чем новички. Вечером штаб вывесил список летчиков, которые отправлялись в Рабаул. Моя фамилия была среди них.

 

Однако мы не сумели договориться со старшим врачом авиабазы. Он пришел в бешенство, увидев меня в списке. Врач примчался в кабинет Накадзимы и весь свой гнев обрушил на несчастного капитана 2 ранга. «О чем вы думаете?! Вы хотите его угробить?! Да что с вами стряслось, если вы собираетесь бросить в бой одноглазого летчика? У него же нет ни малейшего шанса! Это форменное преступление! Я не разрешаю Сакаи лететь в Рабаул!» Мы слышали, как он орал, даже находясь на другой стороне аэродрома.

 

Накадзима протестовал. Он утверждал, что я лучше всех новых летчиков, с двумя глазами или одним. Что никто не сравнится со мной в искусстве управление «Зеро», и что ни у кого нет такого огромного боевого опыта. Врач непоколебимо стоял на своем. Теперь настал через Накадзимы разозлиться. Они до хрипоты спорили несколько часов, но в конце концов победителем оказался все-таки врач. Он убедил Накадзиму изменить свое решение.

 

Когда он выходил из командного пункта, я подбежал к нему и начал просить разрешить мне лететь. Он просто выпучил глаза. Какое-то время врач просто не мог говорить, но его лицо мало-помалу наливалось краской, пока он не взвыл: «Заткнись!» Оттолкнув меня, он убежал, бормоча под нос, что все летчики просто сумасшедшие.

 

Я был переведен инструктором летной подготовки на авиабазу Омура, расположенную рядом с Сасебо.

 

Новый авиаполк прибыл в Рабаул 3 апреля. Не прошло и недели, как во фронтовых сводках я прочитал, что они провели крупные атаки против Гуадалканала, бухты Милн, Порт-Дарвина и других важных целей. Но за 4 боевых вылета вражеские истребители и зенитные орудия сбили не менее 49 самолетов из состава полка.

 

Катастрофа следовала за катастрофой. 19 апреля среди офицеров прополз ужасный слух, вскоре подтвердившийся. 18 апреля погиб адмирал Ямамото, гениальный командующий Императорским Флотом. Я читал и перечитывал сводку. Адмирал Ямамото летел в одном из двух бомбардировщиков под прикрытием истребителей «Зеро», когда несколько новых американских истребителей Р-38 прорвались сквозь завесу и сбили оба бомбардировщика.

 

А я застрял в Омуре, обучая новых пилотов. Я не верил сам себе, так как в Омуру прибывали все новые и новые курсанты, которые едва могли поднять самолет в воздух. Флоту отчаянно требовались летчики, поэтому штат школы увеличивался чуть ли не каждый месяц. Но это означало неуклонное снижение требований. Люди, которые до войны не могли даже мечтать близко подойти к истребителю, теперь садились в его кабину. И попадали в бой.

 

Началась какая-то нездоровая лихорадка! От нас требовали ускорить подготовку курсантов, забыть обо всех требованиях. Просто научить летать и стрелять. Один за другим, парами и даже тройками учебные самолеты врезались в землю, неуклюже подскакивая в воздух. Долгие месяцы я пытался вылепить летчиков-истребителей из того сырья, которое пригоняли в Омуру. Но это была безнадежная задача. Наши возможности были ограничены, а курсантов было слишком много.

 

Я почувствовал, что просто не выдерживаю. Не приходилось сомневаться, что нашей стране угрожает серьезная опасность. Гражданское население об этом не подозревало, как и курсанты, как и рядовые летчики. Но те офицеры, которые видели сводки, кто сам участвовал в боях, понимал всю тяжесть ситуации. Но большинство сохраняло непоколебимую веру в то, что Япония все-таки выйдет из этой борьбы победителем. Однако праздники и радостные клики становились все реже и реже.

 

Даже то, что наша авиабаза находилась очень далеко от поля боя, не ослабляло горечи. В сентябре 1943 года я был просто потрясен, когда мне сообщили, что мой старый близкий друг и один из лучших японских асов морской летчик 1 класса Кендзи Окабэ сбит над Бугенвиллем и погиб. Мы с ним вместе учились в Цутиуре, именно он установил высшее достижение среди морских летчиков, когда сбил в одном бою 7 вражеских самолетов.

 

Будет ли конец этим смертям?

 

То, что я прочитал, наполнило сердце горечью. После потрясающей победы Окабэ в небе над Рабаулом командующий 11-м Воздушным Флотом адмирал Нинити Кусака потребовал от командования в Токио наградить пилота медалью за исключительную отвагу. Безрезультатно. Токио холодно ответил, что просьба отвергается «за отсутствием прецедентов», точно так же, как год назад отказал капитану 1 ранга Сайто. Однако адмирал Кусака был настойчивым человеком. Взбешенный бездушным решением штаба, адмирал лично наградил Окабэ, вручив ему свой собственный церемониальный меч.

 

Через 3 дня Окабэ погиб, когда его «Зеро», охваченный пламенем, рухнул в джунгли.

 

 

Глава 26

 

В апреле 1944 года после долгих и утомительных месяцев работы инструктором в Омуре меня перевели в авиаполк «Йокосука». До войны это считалось бы почетным назначением, так как это была императорская воздушная гвардия, которая прикрывала воздушные подступы к Токио. Но теперь это был совершенно иной полк. Дни почетной службы давно закончились.

 

Поскольку я был офицером, то мог знакомиться с секретными сводками и видеть истинную картину войны. Секретные сводки отличались от помпезных заявлений по радио для простого населения, как небо от земли. Наши войска начали отступать на всем Тихоокеанском театре. Американские корабли свободно разгуливали по всему Тихому океану. Их оперативные соединения по силе равнялись флотам, а флоты превосходили всё мыслимое…

 

Я читал сводку за сводкой, в которых рассказывалось о сокрушительных ударах этих быстроходных флотов. Вражеская армейская авиация наращивала силы не менее стремительно. Сотни новых истребителей Р-38 «Лайтнинг» кружили на больших высотах, недосягаемые для наших истребителей, и сами выбирали, где и когда дать бой. Почти ежедневно появлялись новые типы истребителей и бомбардировщиков. Рассказы наших пилотов о резком улучшении их летных качеств заставляли с тревогой смотреть в будущее. Мы все еще цеплялись за Рабаул, однако теперь этот некогда грозный бастион уже не представлял никакой опасности для Порт-Морсби и других вражеских баз. Рабаул подвергался постоянным ударам. Американцы начали использовать его в качестве учебного полигона для подготовки неопытных летчиков.

 

Вскоре после прибытия в Йокосуку я попросил увольнение и на поезде отправился с военно-морской базы в Токио, до которого было всего полтора часа пути. Семья дяди встретила меня меня, как родного сына. Я знал, что теперь, если я смогу вырваться с базы на несколько часов, я смогу отдохнуть «дома».

 

Вечером после обеда Хацуо принялась упрекать меня за то, что я все еще не женился. Ее слова звучали и серьезно, и смешно одновременно. И я не выдержал: «А почему ты сама до сих пор одна, дорогая сестренка? Что с тобой случилось, если ты до сих пор не нашла себе прекрасного мужа?»

 

Мои дядя и тетя прервали начавшуюся перепалку, высмеяв нас. «Вы оба слишком разборчивы», – подшутил дядя.

 

Я усмехнулся. «Я не понимаю, почему Хацуо-сан не нашла мужа. Посмотрите на нее. Она красива, как настоящая кинозвезда. А сколько девушек сегодня могут играть на пианино? Я уверен, что вы выбрали для нее прекрасного мужа», – сказал я им, пристально глядя на Хацуо.

 

Дядя и тетя улыбнулись, слыша это. Но не Хацуо. Она покраснела до корней волос и отвернулась, ее глаза наполнились слезами.

 

«В чем дело, Хацуо-сан?»

 

Она не ответила. Я смутился. Хацуо явно рассердилась на меня. Тогда я быстро переменил тему разговора. «Хацуо-сан, доставь мне удовольствие, прошу. Где тут пианино? Я так давно не слышал, как ты играешь».

 

Она вопросительно посмотрела на меня.

 

«Помнишь нашу первую встречу? Ты играла, дай-ка вспомнить… Да, точно. Моцарта. Не сыграешь эту пьесу снова?»

 

Вместо ответа Хацуо подошла к пианино и открыла его. Когда ее пальцы пробежали по клавишам и полились чарующие звуки, я все равно не забыл о войне, которая бушевала в тысяче миль отсюда, где-то далеко на Тихом океане. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной снова проплыли голубые язычки выхлопов истребителей и бомбардировщиков, бегущих по взлетной полосе, оставляя за собой клубы пыли. Под оглушительный рев моторов они отрываются от земли и пропадают в ночи, причем многие из них так и не вернутся.

 

А я сижу здесь, в пригороде Токио, в тепле и уюте, наслаждаясь обществом людей, которые любят меня, как родного сына. А другие в это время идут на смерть. Странный мир.

 

Пьеса закончилась. Хацуо несколько мгновений сидела неподвижно, а потом повернулась и как-то непонятно взглянула на меня. В широко раскрытых глазах таился незаданный вопрос. Они тихо произнесла: «Сабуро-сан, я хочу сыграть еще кое-что, специально для вас. Слушайте внимательно. Пусть музыка скажет то, что я не могу выразить словами».

 

Она смотрела так странно! Затем ее лицо вспыхнуло, и она поспешно опустила взгляд.

 

Хацуо играла довольно долго. Волны музыки растекались по комнате, поднимаясь и опадая, становились громче и стихали. Я смотрел на эту девочку. Я знал ее, но, как оказалось, я ее совсем не знал. Я никогда не видел такой Хацуо. Что она имела в виду, когда сказала: «Пусть музыка скажет то, что я не могу выразить словами»?

 

И внезапно я понял, что смотрю на Хацуо не как на маленькую девочку, не как на свою двоюродную сестру, а как на женщину. Я словно впервые увидел ее. Ее пальцы порхали по клавишам, а лицо светилось, когда она изливала душу в музыке.

 

Хацуо? И я? Мысль была неожиданной. Но ведь она давно не ребенок. Очнись, Сакаи, ты дурак! Она женщина. Сегодня, сейчас, она говорит тебе, что любит тебя! Теперь я понял, что все это значит. И мне хотелось ответить на этот взрыв чувств. Но я твердил себе, что этого не может быть. Но это случилось. Хацуо! Ты любишь ее, дурак несчастный, и даже не подозревал о ее чувствах. Я вспомнил госпиталь, когда она обнимала меня и убеждала, что я снова смогу летать.

 

Она наверняка любит меня и гораздо дольше, чем я мог себе представить. Это удивительно. И в этот момент я понял, что я тоже влюблен. В нее. Но что я могу сделать? Я уже пережил этот ужасный момент несколько месяцев назад, когда Фудзико плакала после моего отказа. Разве сегодня причины стали менее основательными? Если я тогда смог отказаться от любви Фудзико, потому что я наполовину ослеп, то почему сейчас я должен ответить иначе на невысказанное признание Хацуо?

 

Может, стоит наступить на горло собственной гордости и отбросить надежды? Я все еще верил, что случится чудо, я полностью прозрею и снова вернусь в воздух. Разве я могу поступить так и сохранить внутреннюю целостность? Нет!

 

Поэтому послание Хацуо было напрасным. Я не подал вида, что я понял его, и что я страстно желал ответить согласием. Затем Хацуо кончила играть. Я подождал столько, сколько требовала вежливость, а затем отправился в спальню, сославшись на усталость. Но я не сумел заснуть очень долго.

 

Во время своей службы в Йокосуке я часто посещал Токио. За 18 месяцев моего отсутствия столица сильно изменилась. Она стала тусклой и скучной. Люди почти перестали смеяться. Улицы стали пустынными и мрачными. Прохожие шли, понурившись, поглощенные собственными заботами. «Военно-морской марш» больше не вызывал энтузиазма. Слишком много сыновей этого народа, слишком много мужей и братьев, отцов, племянников уже никогда не вернутся домой.

 

Но в Токио война еще не ощущалась в полной мере, хотя крики уже смолкли. В магазинах начали пропадать товары, было введено жесткое нормирование продовольствия. Люди стояли на холодном ветру в длинных очередях, чтобы получить чашку горячей похлебки. Однако родина пока не пострадала, если не считать одного налета в 1942 году, когда отважные бомбардировщики Дулитла пролетели над городом и умчались в Китай. Токио и остальные города пока еще не беспокоили свист американских бомб и грохот разрывов.

 

Однако в июне 1944 года война пришла и в Японию. Ее воздействие на народ было невероятным. 15 июня люди были потрясены, услышав, что 20 бомбардировщиков, огромные воздушные гиганты, которые превосходили даже грозные В-17, атаковали города северного Кюсю, преодолев для этого невероятное расстояние из Китая. Налет принес мало вреда, и 20 самолетов, конечно же, не могли вызвать серьезную тревогу всей нации. Но в домах и на улицах, на заводах и на полях, повсюду в Японии люди говорили об этом налете. Они обсуждали неспособность наших истребителей остановить бомбардировщики. И они задавали вопросы. Кто следующий? Где? Когда? И сколько бомбардировщиков прилетит?

 

А вскоре газеты сообщили еще одну тревожную новость. Американцы высадились на Сайпане. Теперь уже можно было говорить, что война пришла домой еще через одну дверь. Сайпан находился не так уж далеко. Из шкафов были вынуты географические карты, и люди смотрели на крошечную точку, которая находилась относительно недалеко от берегов Японии. Они тревожно переглядывались. А потом появились вопросы. Их не задавали громко, а только в частных беседах. Как это могло случиться после непрерывных победных сообщений? Если мы перетопили вражеские корабли, уничтожили их самолеты, истребили армии, то почему они высадились на Сайпане? Этот вопрос задавали буквально все, но никто не осмеливался ответить на него.

 

Как только мы получили сообщение о высадке противника на Сайпане, крупные силы нашего флота вышли к Марианским островам. Мы все на авиабазе в Йокосуке понимали, что состоится решающая битва войны. Мы уже не высаживались на вражеских островах, теперь нам приходилось защищать ворота собственного дома.

 

На следующее утро авиаполк «Йокосука» получил приказ перебазироваться на остров Иводзима. Верховное командование опасалось, что, закрепившись на Сайпане, американцы следующий удар нанесут по этому стратегически важному пункту. Заполучив Иводзиму, они смогут угрожать всей Японии. Величайшая битва на Марианских островах завершилась. Сайпан перешел в руки противника. Наш флот потерпел сокрушительное поражение, зато американское оперативное соединение разгуливало по Тихому океану, по-прежнему всемогущее, несокрушимое и бесстрашное.

 

То, что противник не высадился на Иводзиме летом 1944 года, удивило всех нас. Оборона острова находилась в зачаточном состоянии. Часть сил, штурмовавших Сайпан, можно было высадить на Иводзиме. Они легко сломили бы сопротивление горстки солдат, находившихся в то время на острове. Но по неизвестным причинам высадка была отложена на несколько месяцев. За это время армия и флот перебросили на маленький остров, имевший огромное значение, большое количество войск и вооружения.

 

Когда авиаполк «Йокосука» получил приказ организовать ПВО острова, мы смогли выделить для этой задачи всего 30 истребителей «Зеро». 30 истребителей, причем это были те же самые «Зеро», на которых я воевал 5 лет назад в Китае. И все! Однако вторжение не состоялось. Мы считали такой поворот событий просто чудом.

 

Капитан 2 ранга Накадзима вернулся в Йокосуку. Через месяц после того, как мы улетели из Тоёхаси в Рабаул, Токио приказал ему вернуться в Японию, где он получил назначение в Йокосуку. Накадзима должен был организовать подготовку новых пилотов в рекордно короткие сроки. И теперь, проведя год на родине, он снова отправлялся на заморский театр. Но теперь ему предстояли бои значительно более крупные, чем все, в которых он участвовал ранее.

 

Я получил приказ явиться к нему в кабинет. «Сакаи, почему бы тебе не отправиться со мной еще раз? – спросил он. – Ты знаешь, как я хочу, чтобы ты летал вместе со мной. Меня совершенно не волнует, что говорят доктора. Ты был и остаешься прекрасным пилотом. Я убеждаюсь в этом каждый раз, когда вижу тебя в воздухе».

 

Он сделал паузу. «Но будем совершенно честными, Сакаи. Ты знаешь, причем лучше остальных, сомнительные достоинства наших новых пилотов. Я боюсь, что их перебьют, как только они столкнутся с новыми американскими самолетами. Нам нужно что-то, чтобы поднять их моральный дух, дать им желание сражаться.

 

Поэтому, Сабуро, ты понимаешь, как ты мне нужен. Нужен просто отчаянно. Для этих людей ты почти бог. Если ты полетишь с нами, они будут чувствовать себя гораздо увереннее. Они пойдут за тобой куда угодно».

 

Я взорвался: «Разве нужно было спрашивать меня, господин капитан 2 ранга? Вы спрашиваете меня, согласен ли я лететь вместе с вами? Сколько раз я просил об этом! И сколько раз мне отвечали: «Нет». «Вы не можете летать, Сакаи!» «Вы наполовину слепой, Сакаи!» Разумеется, я хочу лететь! Я хочу лететь с вами, я хочу снова сражаться!»

 

Времена изменились. Теперь ни один врач не осмелился даже пискнуть что-нибудь против моего возвращения в строй. Никаких ограничений для одноглазых пилотов больше не существовало. Мы больше не могли позволить себе обращать внимание на такие мелочи. Теперь уже сама Япония находилась под угрозой, поэтому отсутствие одного глаза у летчика-истребителя больше не считалось помехой.

 

Я снова вернулся к жизни! Я был нужен моей стране.

 

Мы получили приказ немедленно лететь на Иводзиму. У нас не осталось времени даже для того, чтобы предупредить родных. Никаких трогательных прощаний.

 

Утром 16 июня мы вылетели из Йокосуки, построились и взяли курс на далекий остров. Но мы туда не попали. После 100 миль перелета в низких клубящихся тучах под сильнейшим ливнем мы были вынуждены вернуться обратно в Йокосуку. В Японии начался сезон дождей. Мы с Накадзимой могли долететь до Иводзимы, как еще пара-другая пилотов. Но большинство из наших 30 летчиков были совершенно неопытными. Гроза могла разбросать их в разные стороны, чтобы означало верную смерть для них.

 

Иводзима – это крошечный островок в 650 милях к югу от Йокосуки. Он имеет не более 2 миль в самом широком месте. На карте мира Иводзима является последней ступенькой в длинной лестнице островов Бонин, поднимающихся от Гуама до Йокосуки. Однако карты обманчивы. Они не дают полного представления о бескрайних просторах Тихого океана, где остров от острова отделяют огромные расстояния. Наши «Зеро» не имели радара, они даже не имели раций, поэтому мы не могли рисковать потерять большинство самолетов.

 

Мы уже имели трагический опыт подобных перелетов. В начале 1943 года несколько эскадрилий армейских истребителей, которые пилотировали летчики, не имеющие совершенно никакого опыта дальних перелетов над океаном, отправились из Японии на юг. По пути они столкнулись с зоной плохой погоды, но отказались поворачивать обратно. Почти все самолеты пропали без вести, где-то посреди океана.

 

Утром 17 июня мы совершили новую попытку. На этот раз мы не пролетели и 100 миль, как шторм вынудил нас вернуться в Йокосуку. Ирония судьбы заключалась в том, что на Иводзиме и Марианских островах стояла прекрасная погода! Мы разошлись по казармам и слушали по радио сообщения наших островных гарнизонов, которые подвергались воздушным налетам противника чуть ли не круглосуточно.

 

4 раза мы пытались добраться до Иводзимы, и все 4 раза грозы мешали нам сделать это. 20 июня, когда мы совершили пятую попытку, погодные условия также были далеки от безопасных. Однако Накадзима решил прорваться любой ценой. Неопытные пилоты должны были вцепиться зубами и когтями в хвост ведущего «Зеро». И мы полетели дальше под проливным дождем, сквозь сильнейшие порывы ветра.

 

В то время ни один из нас не подозревал, что именно в этот день наш флот потерпел сокрушительное поражение от самолетов и орудий вражеского оперативного соединения, громившего Марианские острова.

 

Наконец мы прорвались сквозь грозовой фронт. Конус вулкана Иводзимы вырос над морем. Накадзима сделал широкий круг над вторым аэродромом у горы Мотояма в центре Иводзимы. Я уже упоминал о пыльной полосе в Лаэ, называя ее плохой, но эта была просто невообразима. Сесть на палубу раскачивающегося на волнах авианосца было проще, чем приземлиться на этот кошмар. По обе стороны взлетной полосы высились крутые скалы. Если самолет хотя бы чуть-чуть занесет при посадке… столб огня. А в конце полосы неосторожного пилота, забывшего про тормоза, ждали все те же скалы.

 

Накадзима отказался сажать своих новичков на эту предательскую полосу. Он повел нашу группу обратно к первому аэродрому на южном склоне вулкана. Полоса здесь была достаточно длинной и широкой. Истребители один за другим пошли на снижение.

 

Более 90 самолетов были выстроены вдоль этой взлетной полосы. Чтобы припарковать наши истребители, не осталось даже свободного дюйма.

 

Накадзима из кабины помахал рукой, приказывая остальным самолетам следовать за ним. Длинная, извилистая дорога вела от главного аэродрома ко второй полосе. Расстояние превышало милю, и маленькая полоса находилась выше, чем та, от которой мы улетели. Я чувствовал себя последним дураком, когда вел «Зеро» по дороге. Это был мой первый и, к счастью, последний опыт подъема в гору в кабине истребителя. Этакая «автоколонна» из 30 истребителей.

 

Батальон пехотинцев, разинув рты, следил за нами, когда мы проезжали мимо, ревя моторами и поднимая облака пыли. Они не верили собственным глазам. Многие тыкали в нас руками и громко смеялись. Но нам в это время было не до смеха. Вести «Зеро» по предательскому горному склону вслед за катящим впереди истребителем, имея за спиной вращающийся пропеллер другого самолета, было очень опасно. К тому же мы были вынуждены повторять все извивы этой горной тропы.

 

К счастью, мы прибыли на Иводзиму во время небольшой передышки в боях. Еще позавчера остров содрогался и раскачивался под ударами тысяч снарядов, которые обрушили на него американские корабли. Теперь они вернулись к Сайпану, превратив почти все укрепления Иводзимы в развалины.

 

На 3 дня война оставила Иводзиму. Но все равно это было не то место, где человеку захотелось бы остаться. Остров был таким же мрачным, враждебным и неуютным, как Рабаул, если не хуже. Но мы были предоставлены самим себе и использовали передышку в боях, чтобы искупаться в горячих ключах, которые били из-под скал буквально по всему острову. Но при этом мы ни на минуту не забывали о войне. Мы знали, что наш флот разгромлен в морской битве у Марианских островов, в которой погибли практически все авианосные летчики. Не приходилось сомневаться в огромной мощи американских сил вторжения, которые будут поддержаны сотнями самолетов и тысячами тяжелых корабельных орудий. Они истребят гарнизон Сайпана до последнего человека. А мы пока принимали горячие ванны на Иводзиме.

 

Наши офицеры были в отчаянии. Они прекрасно понимали, что следует как-то помочь Сайпану. Но что мы могли сделать? Массированный налет наших истребителей принесет лишь незначительный эффект, а потому не имеет смысла. К тому же Сайпан находится на расстоянии 600 миль от Иводзимы. С другой стороны, мы не могли сидеть в бездействии, когда гибнут наши товарищи. Имелось еще одно соображение. Если мы покинем Иводзиму без нескольких десятков истребителей, готовых вылететь на перехват, американцы могут нанести удар именно в это время. И тогда оборона острова рухнет, оказав лишь самое слабое сопротивление.

 

Наконец было решено оставить истребители на острове, но отправить бомбардировщики для атаки американских кораблей, крейсирующих возле Сайпана. Атаки следовало проводить ночью группами по 8 или 9 бомбардировщиков без сопровождения.

 

Когда я следил за этими самолетами, разбегающимися для взлета, за голубыми язычками выхлопов, освещающими крылья и фюзеляжи, в памяти невольно всплывали дни, проведенные в Лаэ. Я наконец начал понимать, что двигало экипажами «Митчеллов» и «Мэродеров», которые бомбили Лаэ днем и ночью без всякого истребительного сопровождения и, очертя головы, бросались прямо в пасти десятков кровожадных «Зеро».

 

Теперь я видел ту же самую картину, но с другой стороны. Причем ситуация была еще хуже. В начале 1942 года американские двухмоторные бомбардировщики имели определенный шанс на успех. Но с «Бетти» все обстояло иначе. Если истребитель на секунду или две заметит этот бомбардировщик, или зенитный снаряд пошлет фонтан раскаленных осколков в его фюзеляж, у экипажа нет даже тени шанса. Через считанные секунды пылающая груда с ревом рухнет в море.

 

Время между взлетом и возвращением уцелевших бомбардировщиков растягивалось до бесконечности. Наши пилоты при проведении налетов проявляли предельную отвагу и добились нескольких попаданий. Но каков был прок? Только булавочные уколы!

 

 И каждую ночь один или два бомбардировщика приползали обратно на Иводзиму с простреленными крыльями и фюзеляжами. Летчики были смертельно уставшими, в их глазах горело отчаяние, потому что они видели, как один за другим гибнут товарищи, так и не успев прорваться к цели. Немногие пилоты, вернувшиеся на остров, рассказывали нам об истребителях, атаковавших их практически в полной темноте. Они безошибочно находили наши самолеты во мраке. И тогда ночь превращалась в день, так как небо освещали тысячи сверкающих трасс зенитных автоматов с кораблей. Яркие вспышки взрывов и паутина трасс создавали непроницаемую стену огня, преграждая путь бомбардировщикам.

 

Буквально через несколько дней на острове не осталось почти ни одного двухмоторного бомбардировщика. Тогда Иводзима пустила в ход одномоторные торпедоносцы «Джилл», которые попытались проводить торпедные атаки с минимальной высоты. Но им повезло ничуть не больше, чем крупным самолетам.

 

24 июня передышка, которой наслаждалась Иводзима, завершилась. Примерно в 05.30 над островом зазвучали сирены воздушной тревоги. Поисковый радар засек большую группу вражеских самолетов примерно в 60 милях к югу. И они стремительно приближались.

 

На острове имелось около 80 «Зеро», и все они поспешно взлетели с двух аэродромов. Механики быстро оттащили уцелевшие «Бетти» и «Джиллы» в убежища.

 

Началось! Мое долгое ожидание было вознаграждено. У меня в руках снова был «Зеро», и всего через несколько минут уже в настоящем пламени боя я проверю, не растерял ли я свое мастерство.

 

Облака держались в 13000 футов над морем. Истребители разделились на 2 группы. 40 «Зеро» поднялись над облачным слоем, а остальные 40 – моя группа – остались внизу.

 

Едва я успел завершить набор высоты, как из тучи вывалился вражеский истребитель, волоча за собой длинный хвост огня и черного дыма. Я лишь на мгновение увидел его – совершенно новый тип самолета с широкими крыльями и тупым носом. Это новый истребитель Груммана, о котором я так много слышал – «Хеллкэт». Я выполнил крутой вираж и тут же увидел еще один «Хеллкэт». Он вылетел из тучи и вертикально пошел вниз, сильно дымя.

 

Но буквально вслед за сбитыми самолетами появились еще десятки «Хеллкэтов», которые круто пикировали на нас. Все 40 «Зеро» развернулись и пошли вверх навстречу врагу. Американские пилоты, не размышляя ни секунды, бросились в атаку. После этого самолеты разлетелись по всему небу, и от самой воды до туч закипели схватки. Строй рассыпался.

 

Я сделал крутую петлю и пристроился в хвост «Хеллкэту», выпустив очередь, едва он мелькнул у меня на прицеле. Но американец отвернул, и мои пули пронизали воздух. Я вошел в вертикальную спираль, продолжая сближаться и пытаясь всадить ему очередь в брюхо. «Хеллкэт» попытался перехватить меня на вираже, но именно это мне и нужно было. Его брюхо заполнило все поле прицела, и я дал вторую очередь. Пушечные снаряды взорвались, попав ему в фюзеляж. В следующую секунду за американским самолетом потянулось облако черного дыма, и он беспорядочно закувыркался, падая в море.

 

Повсюду, куда я ни смотрел, мелькали истребители, длинные полосы черного дыма, вспышки огня, взрывающиеся самолеты. Но я смотрел слишком долго. Сверкающая трасса прошла у меня под крылом. Инстинктивно я рванул ручку влево, пытаясь выйти ему в хвост и увернуться от новой очереди. Промах. Он спикировал и удрал от меня гораздо быстрее, чем я мог ожидать.

 

Я проклинал сам себя за то, что позволил застать себя врасплох, и такие же проклятия обрушил на свой слепой глаз, из-за которого я не видел почти половину горизонта. Как можно быстрее я освободился от ремней парашюта, чтобы получить возможность свободно вертеться на сиденье и таким образом компенсировать потерю бокового зрения.

 

И в следующую секунду это принесло пользу. У себя на хвосте я увидел полдюжины «Хеллкэтов», которые уже выходили на позицию для стрельбы. На их крыльях замигали вспышки, когда заговорили пулеметы. Еще один левый вираж – побыстрее! – и трассы безвредно пронеслись рядом. 6 истребителей проскочили мимо и начали набирать высоту с правым разворотом.

 

Не вовремя! Ох, не вовремя! Я ударил по сектору газа, включая форсаж, и помчался за ними со всей скоростью, какую мог выжать из своего «Зеро». На всякий случай я оглянулся – сзади никого. Зато один из этих будет моим, я уверен! Расстояние между «Зеро» и ближайшим американцем быстро сокращалось. С дистанции 50 ярдов я открыл огонь из пушек и увидел, как снаряды пробили фюзеляж и скрылись в кабине. Под фонарем мелькнуло пламя, оттуда повалил дым. В следующее мгновение «Хеллкэт» неуклюже дернулся и свалился на крыло. Шлейф дыма становился все длиннее.

 

Но у меня на хвосте уже сидела новая группа истребителей. Мне совсем не захотелось сближаться с ними! Усталость свинцовым плащом навалилась на меня. В старые времена в Лаэ я незамедлительно развернул бы «Зеро» и бросился на них. Но теперь меня одолела какая-то липкая вялость, мне совсем не хотелось драться.

 

Я спикировал и полетел прочь. В таком состоянии было бы форменным самоубийством сражаться с «Хеллкэтами». Одна секундная заминка, неверное движение ручки или педалей – и все кончится. Мне нужно время, чтобы перевести дух, стряхнуть это непонятное головокружение. Может быть, это было результатом того, что я пытался увидеть одним глазом столько же, сколько видел раньше двумя. Я знал лишь одно – больше я не могу драться.

 

Я полетел на север, используя форсаж для увеличения скорости. «Хеллкэты» повернули назад и устремились за новой добычей. А затем я увидел то, что было самой удивительной воздушной схваткой за все сотни воздушных боев, в которых я участвовал. Я повернулся вправо и разинул рот.

 

«Хеллкэт» отчаянно вертелся, пытаясь удрать от висящего у него на хвосте «Зеро», который вел огонь из пушек с дистанции менее 50 ярдов. Но вплотную к «Зеро» за ним гнался другой «Хеллкэт». В следующую секунду откуда-то сверху свалился еще один «Зеро», который в крутом пике погнался за этим «Хеллкэтом». Они летели один за другим, напоминая извивающуюся змею! Второй «Зеро», поглощенный погоней за «Хеллкэтом», не подозревал, что на него самого спикировал третий «Хеллкэт». А третий «Зеро», видя эту удивительную процессию, заложил крутой вираж и внезапно атаковал замыкающий «Хеллкэт».

 

Видеть это было странно и страшно. Мимо меня пронеслась колонна смерти, причем каждый пилот был полон решимости уничтожить свою добычу, ведя огонь из всех пушек и пулеметов. «Хеллкэт», «Зеро», «Хеллкэт», «Зеро», «Хеллкэт», «Зеро». Неужели все эти пилоты, и японцы, и американцы, настолько глупы, что никто из них не следит за собственным хвостом?

 

Головной истребитель «Хеллкэт» судорожно завилял, выбросил хвост черного дыма и рухнул в море. Почти в тот же момент взорвался преследовавший его «Зеро», превратившись в огненный клубок. «Хеллкэт», нанесший смертельный удар, продержался на 2 секунды дольше. Снаряды следующего «Зеро» оторвали ему крыло, и он завертелся, падая в море. Но едва отлетело отстреленное крыло, как яркая вспышка взрыва засвидетельствовала гибель второго «Зеро». И как только третий «Хеллкэт» проскочил сквозь облако дыма, снаряды гнавшегося за ним «Зеро» разнесли его кабину в щепки.

 

5 самолетов упали в море. Я видел 5 всплесков. Последний «Зеро» сделал петлю, развернулся и улетел, единственный уцелевший в этой кровавой кутерьме.

 

Я медленно кружил к северу от Иводзимы, судорожно глотая воздух и пытаясь прийти в себя. Головокружение прошло, и я вернулся в район боя. Но бой уже закончился. В небе еще были видны «Зеро» и «Хеллкэты», но они держались на большом расстоянии. Японские и американские летчики перестраивались.

 

Впереди и справа я увидел 15 «Зеро», летящих компактной группой, и я полетел на сближение с ними. Сейчас я к ним пристроюсь. Я находился чуть ниже…

 

«Хеллкэты»! Теперь я понял, почему в свое время врач так горячо протестовал против моего возвращения в строй. С одним глазом перспектива искажалась, мелкие детали смазывались, и я не мог опознать самолет на расстоянии. Лишь когда я заметил белые звезды на синих крыльях, я понял свою ошибку. Я не стал тратить ни секунды. Я немедленно развернулся влево и бросился в пике, набирая скорость и надеясь, что «Хеллкэты» не успели заметить меня.

 

Как бы не так. Строй «Хеллкэтов» рассыпался, и они устремились в погоню за мной. Что я мог сделать? Положение казалось почти безнадежным.

 

Но имелся все-таки один путь спасения, хотя шансы были довольно призрачными. Я находился почти над Иводзимой. Если я сумею переманеврировать их – а это почти невозможная задача, – у них кончится топливо, и они будут вынуждены улететь.

 

Но лишь теперь я оценил скорость новых американских истребителей. В считанные секунды они догнали меня. Потрясающе! Удирать дальше не имело смысла.

 

Я резко развернулся назад. Это маневр озадачил вражеских пилотов, так как я поднимался к ним снизу, закручивая спираль. Но теперь настал мой черед удивляться. Они не рассыпались. Головной истребитель ответил такой же спиралью, в точности повторив мой маневр. Я закручивал витки все туже и туже. Но вражеские истребители не уступили ни фута.

 

Это было что-то новенькое. «Аэрокобра» или Р-40 сорвались бы в штопор, пытаясь состязаться со мной. Даже «Уайлдкэт» не смог бы долго вытягивать такую же спираль, как «Зеро». Но эти новые «Хеллкэты» были самыми маневренными самолетами, которые я когда-либо видел. Я завершил спираль и оказался в ловушке. 15 истребителей завершили спирали и выстроились в длинную колонну. А в следующую секунду я обнаружил себя внутри гигантского кольца из 15 «Хеллкэтов». Со всех сторон мелькали их широкие крылья с белыми звездами. Если какой-то пилот и попадал в воздухе в окружение, так это я.

 

У меня не было времени горевать о своем невезении. 4 «Хеллкэта» покинули строй и спикировали на меня. Они тоже рвались в бой. Я легко отвернул от них, и «Хеллкэты» по инерции проскочили мимо. Но я помнил, что маленькая промашка подставит меня под другие истребители. Второй квартет покинул кольцо и начал пристраиваться мне в хвост.

 

Я помчался наутек, выжимая из своего мотора всю мощность, на какую только он был способен. Мне удалось выскочить за пределы досягаемости их пулеметов. 4 гнавшихся за мной самолета меня не волновали. Но вот первая четверка… Я налетел прямо на них! Они набрали высоту после своего безрезультатного пике и снова оказались выше меня, готовясь ко второму заходу.

 

Я резко толкнул правой ногой педаль, накренив «Зеро» влево. Затем ручку тоже влево, круто разворачиваясь. Под моим правым крылом пронеслась цепочка искр, а за ней промчался «Хеллкэт».

 

Из бочки я перешел в вираж. Второй «Хеллкэт» находился в 700 ярдах позади меня, на крыльях у него уже мигали желтые огоньки выстрелов. Если бы я не догадался раньше, то понял бы все сейчас. Вражеские пилоты были такими же зелеными, как мои собственные… Именно это спасло мне жизнь.

 

Второй истребитель продолжал приближаться, поливая трассами небо, хотя они даже не долетали до меня. Давай-давай! Продолжай стрелять! Трать свой боезапас побыстрее, мне меньше хлопот будет. Я еще раз повернул и понесся прочь, «Хеллкэт» стремительно приближался. Когда он оказался на расстоянии 200 ярдов, я отвернул влево, и американец проскочил мимо, расстреливая пустое небо.

 

Я потерял терпение. Зачем мне удирать от таких незадачливых пилотов? Не размышляя, я повернул назад и пристроился ему в хвост. С расстояния 50 ярдов я дал очередь из пушек.

 

Мимо. Я не сумел правильно взять упреждение, не учтя снос своего истребителя после резкого разворота. Но в следующий момент я совершенно забыл про истребитель, мелькающий передо мной. Еще один «Хеллкэт» возник у меня на хвосте, непрерывно стреляя из пулеметов. Снова левый вираж, маневр, который никогда не подводил меня. «Хеллкэт», ревя мотором, пролетел мимо, за ним промчались третий и четвертый самолеты этой группы.

 

Но другие 4 истребителя теперь прямо надо мной, готовые спикировать. Иногда, чтобы защититься, вам следует атаковать. Я вертикально пошел вверх, прямо на них. Пилоты покачивали крыльями, пытаясь увидеть меня. Но у меня не было времени разгонять их. Еще 3 «Хеллкэта» возникли справа. Я едва увернулся от их трасс, заложив тот же самый левый вираж.

 

Американские истребители снова выстроились большим кольцом. И куда бы я ни дернулся, несколько «Хеллкэтов» тут же перекрывали путь к спасению. Я кружил в середине американского круга, пытаясь сообразить, как отсюда вырваться.

 

Однако противник не собирался позволить мне сделать это. Один за другим «Хеллкэты» выходили из круга и бросались на меня, открывая огонь, как только дистанция сокращалась.

 

Я не могу вспомнить, сколько раз меня атаковали, и сколько раз мне пришлось уворачиваться. Я весь взмок, пот струился по всему телу ручьями. Едкие капли пота попадали в левый глаз, и его начало жечь. Я проклинал эту жгучую жидкость… У меня просто не было времени вытереть лоб! Все, что мне оставалось – судорожно моргать, пытаясь избавиться от соленых капель и что-то увидеть.

 

Постепенно я начал уставать. Я не знал, сумею ли вырваться из огненного кольца. Но мне было совершенно ясно, что эти американские пилоты заметно хуже собственных самолетов. Внутренний голос постоянно подсказывал мне, что следует делать. Он не умолкал ни на секунду: «… скорость… держи скорость… забудь про мотор, сожги его, но держи скорость!.. продолжай виражить… не прекращай виражить…»

 

Мои руки начали неметь от напряжения, так как приходилось постоянно закладывать левые виражи, чтобы уклониться от трасс «Хеллкэтов». Если я хоть немного ослаблю давление на ручку, это сразу же приведет к гибели. Но как долго я смогу выдерживать виражи на такой высокой скорости?

 

Я должен выдержать! Пока «Хеллкэты» пытаются сохранить круговой строй, только один самолет может атаковать меня. А я не сомневался, что сумею уклониться от атаки одиночного самолета. Трассы проходят вплотную, но этого мало. Они должны точно попасть в цель, чтобы сбить мой самолет. И не имеет значения, пролетела пуля в 100 ярдах или в 100 милях, если я от нее увернулся.

 

Мне требовалось время. Чтобы уклоняться от истребителей, которые один за другим бросались на меня, а потом возвращались на свое место в кольце.

 

Крен. Полный газ.

 

Ручку влево.

 

Еще один!

 

Резко вправо. Море и небо дико завертелись.

 

Скольжение!

 

Следующий!

 

Близковато!

 

Трассы. Яркие. Сверкающие. Искрящиеся.

 

Всегда под крылом.

 

Ручку вперед.

 

Держать скорость!

 

Вираж влево.

 

Вираж.

 

Моя рука! Я ее почти не чувствую!

 

Если бы пилоты «Хеллкэтов» выбрали другой метод атаки или начали более тщательно целиться, я был бы наверняка сбит. Но ни разу вражеские пилоты не смогли взять правильного упреждения. Если бы хоть один истребитель дал очередь вперед, в то место, куда я мчался, я напоролся бы прямо на его пули.

 

Но это общее свойство средних летчиков. Их психология имеет определенные особенности, а исключения крайне редки. Но именно эти редкие исключения становятся настоящими асами. 91 процент всех пилотов упорно следуют формулам, которые им вдолбили в летных школах. Научите их действовать по определенному шаблону, и они никогда не решатся от него отступить, даже когда оказываются в бою, где жизнь от смерти отделяют доли дюйма.

 

В результате эта неравная схватка превратилась в состязание на выносливость между моими руками и запасом топлива «Хеллкэтов». Либо я ошибусь при выполнении виража, либо они будут вынуждены вернуться на свои авианосцы.

 

Я взглянул на спидометр. Почти 350 миль/час. Больше «Зеро» дать просто не способен.

 

Но мне требовалась и другая выносливость, помимо крепости рук. Истребитель тоже «не железный». Я опасался за крылья. Они буквально трещали от постоянных перегрузок во время крутых виражей. Существовала опасность, что металл не выдержит, и крыло просто сломается. Но с этим я уже ничего не мог поделать. Я мог только продолжать виражи. Либо я заставлю самолет выполнить очередной маневр уклонения, либо умру.

 

Вираж.

 

Ручку назад!

 

Скольжение.

 

Еще один.

 

К черту крылья! Вираж!!!

 

Я внезапно оглох. Рев мотора «Зеро», грохот моторов «Хеллкэтов», отрывистый треск трасс 12,7-мм пулеметов – все пропало.

 

Мои глаза слезятся.

 

Пот стекает по лбу.

 

Я не могу его стереть.

 

Смотри!

 

Ручку вперед. Педаль.

 

Снова трасса. И снова мимо.

 

Альтиметр спустился почти до нуля. Прямо под моим самолетом уже замелькали волны. Повыше крылья, Сакаи, иначе ты зацепишь волну консолью. Где же начался наш бой? На высоте 13000 футов. Почти 2,5 мили скольжений и переворотов, и все ниже и ниже. Теперь у меня не осталось запаса высоты.

 

Но и «Хеллкэты» теперь не могут повторять заходы, как раньше. Они не могут пикировать, так как это означает просто нырнуть в море. Теперь им придется придумать что-то новое. И я получу несколько секунд. Я перехватил ручку управления левой рукой и сильно потряс правой. Она болела. Болело все тело. Тупая боль и онемение.

 

А вот и они, выскальзывают из круга. Теперь они действуют очень осторожно, явно опасаясь меня. Он сам закладывает вираж. Заход с виража.

 

Теперь совсем нетрудно уклониться от него. Скользнуть влево. Посмотрим.

 

Трассы.

 

Цепочка фонтанчиков бежит по воде. Брызги. Пена.

 

За ним идет следующий.

 

Сколько раз они атаковали меня подобным способом? Я уже сбился со счета. Когда это все закончится? Должен же у них кончиться бензин!

 

Но и я больше не могу выполнять виражи так же эффективно. Мои руки продолжают неметь. Я перестаю ощущать их. Вместо стремительного и узкого круга «Зеро» теперь описывает растянутый овал, теряя время на каждом маневре. «Хеллкэты» видят это. Они упорно продолжают атаки, явно осмелев. Их заходы следуют так часто, что я едва успеваю перевести дух.

 

Я больше этого не выдержу. Я должен оторваться! Я захожу в очередной левый вираж, но сразу нажимаю на педаль и резко дергаю ручку вправо. «Зеро» разворачивается буквально на месте, и я обстреливаю первый попавшийся истребитель, чтобы разорвать кольцо. Я вырвался и помчался прочь, скользя над самой водой. «Хеллкэты» на какое-то время растерянно заметались на месте, а потом снова погнались за мной.

 

Половина самолетов выстроила барьер у меня над головой, а другие, яростно строча из пулеметов, гнались за мной. У «Хеллкэтов» слишком высокая скорость. В считанные секунды они подошли на дистанцию огня. Я продолжал понемногу забирать вправо, судорожно дергая ручку, так что «Зеро» подпрыгивает при каждом маневре. Слева взлетают фонтаны белой пены. Новая очередь едва не угодила в мой самолет.

 

Американцы упрямо отказываются прекратить погоню. Теперь верхние истребители спускаются, чтобы атаковать меня. Задние «Хеллкэты» немедленно прекращают стрельбу, а те, что пикируют, пытаются угадать мои действия. А я едва могу шевелить руками и ногами. Отсюда не вырваться. Если я буду продолжать лететь на малой высоте, еще через пару минут я слишком медленно поведу ручку управления, и тогда… Зачем ждать смерти, удирая, словно трус?

 

Я сильно дернул ручку на себя, чуть не прижав ее к груди. «Зеро» взвился вверх, опрокинувшись на спину, и в сотне ярдов передо мной возник «Хеллкэт». Его озадаченный пилот вертел головой, пытаясь увидеть мой самолет.

 

Но истребители за ним уже разворачивались навстречу мне. Однако мне нужен был только этот. «Хеллкэт» неуклюже дернулся, пытаясь спастись. Вот! Я нажал гашетки, и в воздухе мелькнули трассы. Но мои руки слишком устали. «Хеллкэт» дернулся, а я уже не мог среагировать на его маневр. Он резко развернулся, пошел вверх и удрал.

 

Но моя петля помогла мне. Остальные американские истребители судорожно заметались вокруг. Я набрал немного высоты и снова бросился наутек. «Хеллкэты» остались далеко позади. Эти дураки начали вдруг стрелять с расстояния 500 ярдов. Тратьте боеприпасы, тратьте, тратьте! Кричал я, наверное, очень громко. Но они были слишком быстроходными. Вскоре трассы засверкали у моих крыльев, и я заложил отчаянный вираж.

 

Внизу вдруг снова показалась Иводзима. Я покачал крыльями, надеясь привлечь внимание зенитчиков к красным кругам опознавательных знаков. Это была ошибка. Я потерял скорость, и «Хеллкэты» снова догнали меня.

 

Где же зенитки? Что с ними случилось? Стреляйте, болваны, стреляйте!

 

Внезапно Иводзима изрыгнула пламя. По всему острову замигали яркие вспышки. Они стреляли из всех орудий, снизу потянулись разноцветные трассы. Взрывы встряхнули «Зеро». Клубки дыма появились в воздухе среди «Хеллкэтов». Они резко развернулись и спикировали в сторону.

 

Я продолжал мчаться на полной скорости. Я был испуган. Я даже боялся оглянуться, опасаясь, что американцы вернутся. Я боялся, что следующая трасса попадет в мой самолет, вспорет обшивку и пройдет по кабине, разорвав меня на куски.

 

Я проскочил мимо Иводзимы, кулаком подталкивая сектор газа, чтобы мой самолет летел еще быстрее. Быстрее, быстрее! К югу от острова еще что-то возникло на горизонте… Туча! Огромное грозовое облако, поднимающееся высоко над морем. Меня не слишком беспокоили воздушные вихри. Я хотел только одного – уйти от этих истребителей. На полной скорости я нырнул в клубящуюся массу.

 

Огромный кулак схватил «Зеро» и швырнул его в сторону. Я не видел ничего, кроме ярких вспышек молний, а потом обрушилась чернота. Я потерял управление самолетом. «Зеро» беспомощно закувыркался. Сначала он летел брюхом вверх, потом повалился на крыло и, наконец, посыпался носом вниз.

 

А затем я пробил облако. Шквал внутри тучи дал моему истребителю хороший пинок. Я снова летел вверх ногами. Восстановить управление удалось только на высоте 1600 футов. Далеко на юге я с трудом различил стаю из 15 «Хеллкэтов», возвращающуюся на свой авианосец. Трудно было поверить, что страшное испытание закончилось, и я все еще жив. Мне страшно захотелось поскорее сесть. Я просто рвался ощутить под ногами твердую землю.

 

Я приземлился на главном аэродроме Иводзимы. В течение нескольких минут я сидел в кабине, приходя в себя, совершенно измученный. Затем кое-как выбрался наружу. Все истребители давно приземлились. Толпа пилотов и механиков, крича и размахивая руками, бросилась к самолету, едва он остановился. Среди них был Накадзима. Он обнял меня за шею, радостно крича: «Ты сделал это, Сакаи! Ты сделал! Пятнадцать против одного… Это невероятно!» Я устало прислонился к самолету, проклиная свой слепой глаз. Он едва не погубил меня.

 

Офицер похлопал меня по спине. «Мы здесь внизу чуть не сошли с ума. Все на острове следили за тобой! Зенитчики не могли дождаться, чтобы ты долетел до острова, чтобы подставить врага под их орудия. Все были готовы стрелять и только ждали, надеясь, что ты прорвешься. Как ты сделал это?» – спросил он изумленно.

 

Подбежал механик, отдал честь и крикнул: «Ваш самолет! Это… не может быть… Я не верю… на нем нет ни одной пробоины!»

 

Я тоже не мог поверить. Потом я внимательно осмотрел весь «Зеро» от кока до хвоста. Механик был прав. Ни одна пуля не попала в истребитель.

 

Позднее, уже в казарме, я узнал, что первая группа «Зеро», которая летела выше облаков, имела гораздо более легкий бой, чем наша.  Большая группа «Хеллкэтов» выскочила из облака прямо у них под носом, и они получили большое преимущество, внезапно спикировав на американских пилотов, которые так и не поняли, что происходит. Отличился морской летчик 1 класса Кинсукэ Муто, звезда авиаполка «Йокосука», который сбил 4 «Хеллкэта». Другие пилоты подтвердили его победы. Муто поджег 2 американских истребителя раньше, чем они начали маневрировать.

 

Но в этот день мы тоже понесли высокие потери. Было сбито около 40 истребителей, почти половина того, что мы имели.

 

 

Глава 27

 

На следующий день после жестокой воздушной битвы, которая вдвое сократила число наших пилотов, я свалился с тяжелым приступом диареи. Это было не удивительно, так как своей воды на Иводзиме не было. Приходилось собирать дождевую в канистры, цистерны и любые другие емкости.

 

Мое психологическое состояние было ничуть не лучше физического. Потеря 40 самолетов и пилотов в одном бою потрясла меня. Вид падающих с неба охваченных пламенем истребителей, которые пилотировали неопытные летчики, удручал. «Хеллкэты» один за другим без труда сбивали устаревшие «Зеро». Как это походило на битвы, происходившие в Лаэ! За тем исключением, что сегодня устаревшими самолетами были «Зеро», а неопытными пилотами – японцы. Война описала полный круг.

 

Диарея подтачивала мои силы и продержала меня в постели целую неделю. Выздоравливал я медленно и тяжело.

 

Вечером 2 июля по казармам словно электрический ток пробежал. Ординарцы метались, как ошпаренные, из радиорубки на командный пункт и обратно. Я выскочил наружу и остановил одного, который сообщил, что радисты засекли внезапное и резкое увеличение активности вражеских радиопереговоров. Хотя большинство переговоров велось шифром, который мы не могли раскрыть, это четко указывало на близость вражеских соединений к острову.

 

Противник готовил атаку. Это было совершенно ясно, как и то, что она начнется в самом скором времени. Все пилоты прибыли на командный пункт для получения приказов. Мне запретили лететь. Командир решил, что я еще слишком слаб, чтобы нормально управлять истребителем.

 

На следующее утро все пилоты прибыли на аэродром в 04.00. Несколько разведывательных самолетов взлетели, чтобы прочесать океан. В течение часа ничего не произошло. Я вернулся в казарму, чтобы постараться хоть немного поспать. В 06.00 сирены раскололи сонную тишину над островом, известив, что начинается атака. Люди побежали через летное поле к зенитным орудиям. Уцелевшие 40 истребителей начали разбег, чтобы занять позицию над аэродромом. Я вышел во двор перед казармами, чтобы проследить за боем.

 

Далеко на юге появились около 50 самолетов, которые летели прямо на нас. «Хеллкэты». 40 «Зеро», кружившие над головой, бросились прямо на вражеские истребители в лобовую атаку.

 

Я смог только минуту или две следить за яростной схваткой, закипевшей в небе. Но тут в уши ударил новый звук… пикирующие самолеты! Я повернулся и увидел эскадрилью «Авенджеров», которая 4 звеньями пикировала на нашу взлетную полосу. Они очень четко выбрали время для атаки. Все 40 истребителей были связаны боем с «Хеллкэтами», оставив остров совершенно беззащитным перед бомбардировщиками.

 

Я помчался обратно в казарму, чувствуя, как земля содрогается под ногами от грохота взрывов. Этого было более чем достаточно! Я рухнул ничком на землю, уткнув лицо в вулканический пепел. Я старался поглубже вжаться в грязь, чтобы укрыться от стальных осколков, свистящих в воздухе. Взрывы гремели несколько минут без всяких перерывов. Каждый раз, когда рвалась бомба, земля подо мной подпрыгивала. В воздухе повисла сплошная пелена пыли. Затем шум прекратился.

 

Я перевернулся на спину. «Авенджеры» улетели на юг.

 

Я встал и посмотрел на столбы дыма и пыли, поднимающиеся над аэродромом. Новая атака! Вторая эскадрилья «Авенджеров» проскользнула сквозь поднимающиеся облака дыма и ринулась прямо на нашу взлетную полосу. Казалось, бомбардировщики летят прямо на меня. Я повернулся и побежал так быстро, как только мог, после чего рухнул на землю, спрятавшись за большой цистерной для воды.

 

И в тот же самый момент я увидел бомбы, падающие из люков «Авенджеров». Я уставился на них, как загипнотизированный… Они быстро росли в размерах, и я проглотил еще немного грязи.

 

Волна горячего воздуха прокатилась по земле и ударила меня. Грохот взрывов больно резанул уши. Я приоткрыл глаза. Сначала я увидел только пыль и клубящийся дым, которые стелились над землей. Я был потрясен и испуган, хотя, в общем, не слишком пострадал. Ран у меня не было, если не считать нескольких царапин, полученных, когда я вжимался в землю. Постепенно слух вернулся ко мне. Я услышал, как рушится казарма, а пустая цистерна рядом со мной отзывается гулким эхом.

 

Воздушная битва была в самом разгаре. Я следил за самолетами, прислушиваясь к реву моторов, в который вплетались кашляющие звуки выстрелов пушек «Зеро» и отрывистый лай пулеметов «Хеллкэтов». Что я делаю на земле? К черту диарею! Я выскочил из укрытия и помчался к командному пункту.

 

Но вид третьей волны бомбардировщиков, направляющейся к аэродрому, заставил меня замереть на месте. Опомнившись, я повернулся и снова бросился в укрытие. Но на этот раз американцы целились плохо, бомбы рвались где-то в стороне от взлетной полосы, усеяв воронками все вокруг. Кое-как я добрался до командного пункта, который на самом деле был хлипкой палаткой, чудом уцелевшей под бомбами.

 

Я сказал обозленному Накадзиме, что хочу лететь. «Все исправные самолеты находятся в воздухе, Сакаи, – мрачно ответил он. – Кроме того, если я правильно помню, врач сказал, что вы не можете лететь?»

 

Я быстро ответил: «Со мной все в порядке. И, кроме того, имеется один истребитель». Я указал на «Зеро», стоящий в конце полосы.

 

Капитан 2 ранга возразил: «У этого самолета неисправный мотор, который отказал во время проверки. Но механики поработали с ним несколько часов и, может быть, сумели его исправить. – Он посмотрел на меня и кивнул. – Ладно, давайте».

 

Я козырнул и выскочил из палатки. «Сакаи!» Я повернулся. Это снова был Накадзима. «Будьте осторожны, Сакаи. Это больше не Лаэ. Будьте осторожны», – предупредил он.

 

Несколько человек тащили «Зеро» со взлетной полосы, пытаясь спрятать его в укрытие до начала следующего налета. Я крикнул им, чтобы они вернули самолет обратно. Когда я уже сидел в кабине, на крыло вспрыгнул механик. Я запустил мотор, и ему пришлось кричать во весь голос. «Мотор дает сбои! Он может отказать в любой момент!»

 

Но мотор работал превосходно. Я не стал тратить время, прогревая его, и сразу пошел на взлет. Едва я убрал колеса, как увидел четвертую эскадрилью «Авенджеров», выходящую в атаку. Я не мог им помешать, так как едва успел оторваться от земли. Я опустил нос самолета и направил его в сторону моря, чтобы набрать скорость.

 

Бомбардировщики завершили атаку, и тут же сквозь дым и пыль появилась пятая эскадрилья, готовая сбросить свои бомбы. Ни один истребитель не пытался остановить их. Все «Зеро», находящиеся в воздухе, сражались за свою жизнь, если только не считать мой самолет.

 

Я набрал высоту 13000 футов и направился в сторону кипящего воздушного боя. Но бой уже закончился. «Авенджеры» отбомбились, и «Хеллкэты» сразу прекратили бой с «Зеро» и присоединились к бомбардировщикам, чтобы проводить их до авианосцев. Я уже ничего не мог сделать. Поэтому вместе с уцелевшими истребителями я вернулся на Иводзиму.

 

Снова «Хеллкэты» произвели страшное опустошение в наших рядах. Во второй раз погибла половина наших истребителей, вылетевших на перехват американских самолетов. Мы потеряли 20 самолетов из 40! В двух боях американцы сбили 60 из 80 имевшихся на Иводзиме истребителей. Это было невероятно!

 

Морской летчик 1 класса Муто и энсайн Мацуо Хагирэ сумели отличиться в этот мрачный день. Каждый сбил по 3 «Хеллкэта», еще несколько пилотов заявили, что уничтожили по одному самолету. Но все эти победы мало что значили. Наши самолеты не сумели остановить «Авенджеры».

 

Две взлетные полосы были разворочены. Приземлиться казалось невозможно, но каким-то чудом пилоты сумели проскользнуть между воронками, усеивающими обе полосы.

 

Противник, вне всякого сомнения, продолжит налеты. А что можем сделать мы? Даже если каждый пилот ухитрится сбить по несколько вражеских истребителей, мы не сможем остановить их бомбардировщики, уничтожающие наши аэродромы и укрепления. Весь вечер и всю ночь наши штабные офицеры ломали головы над этой проблемой. Отдыха они не получили. Наземный персонал работал до рассвета, чтобы привести в порядок взлетные полосы и засыпать воронки.

 

Пилоты ничего не слышали об этом совещании в штабе. Мы пораньше отправились в постели – в несколько хижин и палаток, которые еще уцелели, ожидая утром нового налета.

 

Американцы нас не разочаровали. Снова все сохранившиеся на острове «Зеро» взмыли в небо. Но результат оказался еще хуже, чем мы ожидали. Приземлиться на Иводзиме сумели только 9 «Зеро», простреленные вдоль и поперек. В 3 воздушных боях мы потеряли 71 истребитель из 80!

 

И снова мы ничего не сумели сделать, чтобы сорвать бомбежку. Более того, американцы целились лучше, чем накануне. На Иводзиме воцарился хаос. Большинство аэродромных сооружений было уничтожено, летное поле опять покрыли воронки. На земле у нас осталось 8 бомбардировщиков – 8 торпедоносцев, которые были предусмотрительно спрятаны в убежища. Почти все остальные истребители и бомбардировщики, которые ремонтировались или стояли вне укрытий, были уничтожены.

 

После посадки мы пришли на командный пункт. Ни один человек не мог говорить. Мы повалились без сил на землю, усталые и отчаявшиеся, и следили за людьми, которые, сломя головы, носились по взлетным полосам, пытаясь засыпать воронки и потушить пламя, выбивающееся из-под развалин.

 

Через несколько минут из командного пункта медленно вышел капитан 2 ранга Накадзима и подошел к нам. Мы поднялись. Накадзима помахал рукой, приглашая сесть обратно. Капитан 2 ранга был заметно расстроен, и когда он заговорил, то его голос был тихим и дрожащим. Он сообщил, что офицеры штаба спорили всю ночь, пытаясь решить, что мы должны делать в будущем. Одна группа настаивала на том, что выбора у нас нет, и бросать перехватчики против американских самолетов просто бесполезно. Через пару дней мы останемся вообще без истребителей. Поэтому самым разумным будет собрать все имеющиеся силы и нанести ответный удар по американскому оперативному соединению, которое один из наших разведчиков обнаружил в 450 милях на SSO от острова.

 

Вторая группа, в общем, признавала разумным план атаки. Однако они говорили: «У нас осталось всего 9 истребителей и 8 одномоторных торпедоносцев. Что они смогут сделать с вражеским оперативным соединением? Американцы поднимут со своих авианосцев несколько сотен перехватчиков!» Ведь перед нами был в полном составе тот самый американский флот, который 20 июня полностью уничтожил нашу авианосную авиацию.

 

Накадзима сказал, что все споры закончились, когда командир авиаполка «Иводзима» капитан 1 ранга Кандзо Миура принял план контратаки. Миура назначил вылет на полдень 4 июля – в день вражеского праздника, Дня Независимости.

 

Но мы не сумели провести атаку, как намечали. Предполагая, что мы используем возможность для нанесения контрудара, американские пилоты вернулись к Иводзиме утром 4 июля и подвергли остров жестокой бомбардировке. Все сооружения превратились в пылающие руины.

 

Мы просто не смогли взлететь. Все взлетные полосы были буквально перепаханы. Мы сидели вокруг командного пункта, как накануне, и штабные офицеры опять спорили до хрипоты между собой. Капитан 1 ранга Миура (мы узнали об этом позднее) отказался изменить свое мнение. Он сказал своим офицерам: «Мы истекаем кровью. Конец уже виден, если мы ограничимся только оборонительными битвами. Что нам делать? Сидеть здесь и ждать, пока последний самолет рухнет в воду, оставив в покое вражеский флот? Нет! Мы будем атаковать, причем сегодня же! Как только взлетные полосы будут отремонтированы, я хочу, чтобы взлетели все самолеты».

 

Накадзима рассказал нам об этом совещании. «Я понимаю, на что мы вас отправляем. Было бы бессмысленно утверждать иное. Вы полетите почти на верную смерть. Но, – здесь он заколебался, – решение уже принято. Вы летите».

 

Он посмотрел в глаза каждому летчику. «И пусть вам сопутствует удача».

 

Капитан 2 ранга достал из кармана листок бумаги и прочитал имена пилотов, которые были выбраны для этого полета. Полета в одном направлении.

 

Среди пилотов не возникло никакого волнения. Когда называлось имя, летчик поднимался и отдавал честь. Меня назвали девятым. Я должен был вести вторую тройку «Зеро». Муто, лучший пилот среди нас, командовал третьей. Командиром эскадрильи истребителей Накадзима назначил одного из лейтенантов.

 

Потом Накадзима, явно расстроенный, подошел ко мне. Он положил мне руку на плечо. «Я ненавижу сам себя за то, что должен послать тебя, мой старый друг, – пробормотал он. – У нас просто нет выбора, Сакаи. Я… Удачи!» Я не нашел слов, чтобы ответить, и просто протянул руку. Мы обменялись рукопожатиями, потом Накадзима повернулся и ушел.

 

Наша группа молча разделилась на две части. Пилоты, которым предстояло лететь, отправились собирать вещи. Я со вздохом глянул на жалкую горстку вещей, которую я привез на Иводзиму. Я подумал о людях, которые отправят их семьям погибших. Что сделает моя мать, когда ей вручат посылку и расскажут, как все произошло?

 

Время летело быстро. Как странно, подумал я. Всего несколько дней назад каждая минута казалась мне длиною в жизнь, когда те 15 «Хеллкэтов» гонялись за мной, жаждая моей крови.

 

Муто подошел к моей палатке и спросил, что я думаю об этом вылете. Я несколько секунд смотрел на него. «Муто, я… я не знаю. Что думаю? Да ничего хорошего. Когда к вечеру мы доберемся до этих кораблей, вражеские истребители всей толпой навалятся на нас. Все, что я могу сказать… У нас есть приказ. И мы полетим. Вот и все».

 

Мне было жаль этого молодого пилота. Лично я больше не представлял особой ценности для своей страны. Проблемы, которые я испытал, уворачиваясь от совершенно неопытных американских летчиков, совершенно ясно показали мне, насколько мой слепой глаз снизил мои качества как воздушного бойца. Но Муто… Он был таким, как Нисидзава, Ота, Сасаи… Блестящий пилот. Он не должен был сегодня подниматься в воздух вместе с нами. Погубить его в сегодняшней безнадежной операции было форменной глупостью. Получив в свои руки один из наших новых истребителей, Муто сумеет сбить еще десять, двадцать вражеских самолетов. Он был из тех пилотов, которые требовались в Японии, чтобы защищать нашу страну от налетов В-29, которые начнутся в самом ближайшем будущем. Но сегодня… Это было бессмысленно!

 

Разумеется, Муто не мог читать мои мысли. Он выслушал меня и улыбнулся. «Все нормально, Сакаи. Я знаю. Если боги нам улыбнутся… – Он пожал плечами. – А если нет, давай умрем вместе, как положено настоящим друзьям».

 

Через час все пилоты, выбранные для атаки, построились перед командным пунктом. Позади палатки хлопал на ветру широкий белый флаг, поднятый на высокой мачте. На белом полотнище было написано старинное изречение: «Наму Хатиман Дайбосацу». Если перевести это буквально, то получится: «Мы верим в милосердного бога войны». Этот флаг был копией эмблемы, которую использовал один из японских князей XVI века, когда всю Японию сотрясала череда бесконечных гражданских войн.

 

Когда мы находились в Лаэ, наши пилоты не нуждались в подобном психологическом допинге для подъема морального духа. А для меня он стал очередным свидетельством нашей слабости, и ничем более. Это было свидетельство морального упадка части наших офицеров, которые пытались воодушевить самих себя, вспоминая жестокость и кровь средневековых войн, когда их исход решался личной отвагой и силой. Но те времена закончились много веков назад! Я не был штабным офицером. Я не участвовал в планировании операций, и совершенно ясно, что я был никудышным стратегом. Но кое-что было очевидно даже для меня! Наши офицеры вдруг превратились в каких-то шаманов. Они колотили в барабаны патриотизма, пытаясь убедить не только своих подчиненных, но и самих себя, что мы можем компенсировать чудовищные потери показной смелостью и истерической руганью в адрес «проклятых американцев».

 

Как могли эти люди столь упрямо отрицать очевидное? Неужели весь мир должен перевернуться, чтобы они поняли, что наш истребитель «Зеро», который несколько лет назад был лучшим в мире, теперь уступает по всем параметрам «Хеллкэту» – по скорости, скороподъемности, потолку, огневой мощи. Я уж не говорю о новых американских самолетах, которые я еще не видел.

 

Я посмотрел на флаг. Он болтался тут много дней, но сегодня я впервые заметил его. Неужели мы должны все надежды возложить на этот символ сверхъестественных сил? Как он поможет нам добиться победы? Неужели он остановит огненные трассы пулеметов «Хеллкэтов»?

 

Как летчик-истребитель, я больше, чем кто-либо, привык полагаться на свои силы и свое мастерство, чтобы в воздушном бою избежать смерти, от которой нас много раз отделяют доли секунды. Я мог полагаться только на себя и своих ведомых, и всю помощь я получаю только от своих товарищей-пилотов. Если бы я бросался в бой, выкрикивая исторические фразы, я не прожил бы так долго. А теперь все это кардинальным образом переменилось. Мое искусство, помогавшее мне выжить в схватке с врагом, больше не требовалось. Ни один из 17 пилотов, стоявших перед командным пунктом, не питал даже тени надежды вновь увидеть своих товарищей. И на то, что он сам останется в живых.

 

Я страстно любил свою страну и, ни секунды не колеблясь, отдал бы жизнь, чтобы защитить Японию. Однако огромная пропасть отделяет воина, защищающего свою страну до последнего вздоха, и человека, бессмысленно жертвующего жизнью. Меня лично изречения древних воинов совсем не вдохновляли.

 

«Наму Ами Дабуцу!» Эта старая буддистская молитва говорит: «Я верую в Будду!» Именно эти слова бормотали мои люди в самый последний момент своей жизни, либо те, кто старался утешить умирающих. Я верил в Японию, но не в так называемого милосердного бога войны. Я желал умереть за свою страну, но только во имя своей      веры, традиций самураев, как меня учили всю мою жизнь, как человек и как воин!

 

Эти мысли вызвали у меня приступ гнева. Но когда из палатки вышел капитан 1 ранга Миура, чтобы обратиться к нам, я немного успокоился. Миура взобрался на небольшой помост, сложенный из пустых ящиков. Он медленно и грустно оглядел всех летчиков, словно собирался проститься с ними навсегда.

 

«Сегодня вы атакуете врага. Отныне наши оборонительные битвы закончились. Вас отобрали среди всех летчиков авиаполка «Йокосука», самого знаменитого во всей Японии. Я верю, что ваши действия сегодня будут достойны имени и славных традиций вашей части».

 

Затем он явно заколебался, но после небольшой заминки продолжил: «Чтобы оправдать доверие, возложенное на вас, вы должны выполнить приказ, который отдаст вам командование. Вы не можете, я повторяю, вы не можете надеяться на спасение. Вы должны запомнить только одно слово: «Атаковать!» Вас всего 17 человек, и сегодня вы встретитесь с оперативным соединением, которое будут прикрывать сотни американских истребителей.

 

Поэтому вы должны забыть об индивидуальных атаках. Все вместе вы должны атаковать цель, как один человек. Вы должны лететь в сомкнутом строю. Вы должны с боем прорваться сквозь истребительную завесу и… – Здесь капитан 1 ранга Миура выпрямился и крикнул: – вы все вместе должны спикировать на вражеские авианосцы! Спикировать! Вместе с вашими торпедами, вашими жизнями и вашими душами».

 

Меня словно громом поразило. Что он говорит? Я не ослышался?.. «Нормальная атака будет бесполезной. Даже если вы сумеете прорваться мимо американских истребителей, вас наверняка собьют на обратном пути к острову. Ваша смерть не принесет пользы вашей стране. Ваши жизни будут потрачены впустую. Мы не можем позволить себе такое».

 

Голос Миуры снова загремел: «Пока вы не прорветесь к цели, пилоты истребителей не должны вступать в бой с вражескими самолетами. Бомбардировщики не должны сбрасывать свои торпеды. Что бы ни случилось, вы должны держаться вместе, крыло к крылу! Никакие препятствия не должны помешать вам выполнить задачу. Вы должны пикировать группой, чтобы удар был эффективным. Я знаю, что выполнить то, что я говорю, будет трудно. Это даже может показаться невозможным. Но я верю, что вы сумеете это сделать, и что вы это сделаете. Каждый из вас спикирует прямо на вражеский авианосец и потопит его». Еще минуту он смотрел на нас, а потом закончил: «Таков ваш приказ!»

 

Я был просто оглушен! И раньше нас отправляли в полеты, шансы на возвращение из которых были более чем призрачными. Но, по крайней мере, нам оставляли возможность сражаться за свою жизнь. Но впервые японским пилотам приказали провести самоубийственную атаку.

 

В нашем флоте существовало неписанное правило: если самолет в открытом море вдали от базы получает серьезные повреждения, пилот спикирует на вражеский корабль или транспорт, так как у него нет шансов вернуться домой. Не только наши пилоты так поступали. Это же делали американцы, немцы, англичане… и так всегда будет, пока человек летает и сражается. Но ни один японский командир еще не приказывал своим людям: «Пойди и умри!»

 

Знаменитый Корпус специальных атак камикадзэ был сформирован вице-адмиралом Такидзиро Ониси на Филиппинах 4 месяца спустя. Но перед тем, как отправить самолеты в последний полет, он опросил всех пилотов, находившихся под его командованием, и получил общие заверения, что они пожертвуют своими жизнями ради защиты своей страны, если это необходимо. Однако операции камикадзэ были тщательно спланированной кампанией, в них использовались самолеты специально спроектированные для таких атак. Причем во время первых атак самолеты, которые пикировали на вражеские корабли с бомбами на борту, сопровождали истребители «Зеро», пилоты которых имели особый приказ вернуться на базу. Они действовали в качестве истребителей сопровождения и контролировали результаты атаки. На Иводзиме все обстояло прямо противоположным образом. Даже «Зеро», которые не несли бомб, были обречены на заклание. Капитан 1 ранга Миура, который отдал нам этот приказ, позднее погиб в бою. Адмирал Ониси совершил харакири после капитуляции Японии.

 

Слова Миуры вызвали настоящий шок у собравшихся пилотов. Какой бы ни была реакция людей, которым приказали пожертвовать жизнью, эта речь, манера, в которой она была произнесена, и выдающаяся отвага, которую Миура показал ранее в боях, вдохновили большинство летчиков. Они больше не смотрели на эту операцию сугубо отрицательно, как на полет без возврата. Ситуация изменилась. Теперь они знали, что не вернутся, и в людях появилась решимость. Уничтожение огромных вражеских кораблей и возможная смерть тысяч американцев более чем компенсировала бы гибель горстки летчиков.

 

Но я был в замешательстве. Меня охватило холодное, глубокое отвращение. Я не чувствовал ни ярости, ни отчаяния. Мое сердце и мои чувства словно заледенели. В памяти всплыло старинное изречение: «Самурай должен жить так, чтобы всегда быть готовым умереть».

 

Однако самурайский кодекс никогда не требовал, чтобы человек был постоянно готов к самоубийству. Существует огромная разница между намеренным лишением себя жизни и добровольным вступлением в бой, со всеми его смертельными опасностями. В последнем случае смерть является приемлемой и не вызывает сожаления. Человек живет, высоко подняв голову, точно так же он должен и умереть. Он не думает ни о личной славе, ни о чести страны, он просто жертвует ей самое дорогое, что у него есть. В горячке боя всегда было достаточно легко сражаться в самых неблагоприятных условиях, идти в атаку на численно превосходящего противника. Именно из таких вещей складывается жизнь профессионального воина.

 

Но как можно спокойно и хладнокровно решиться покончить с собой?

 

Однако следует напомнить, что мы все еще служили на флоте, где приказ есть приказ.

 

После окончания речи Миуры воцарилась мертвая тишина. Отдав честь, капитан 1 ранга ушел, и пилоты собрались мелкими группами.

 

Я подозвал двоих летчиков, назначенных моими ведомыми. «Вы четко поняли приказ капитана 1 ранга?» Они кивнули. «Я верю, что вы готовы совершить то, что мы должны. Мой единственный приказ будет таким: оставаться рядом с моим самолетом, пока мы не прибудем в район цели. Ни в коем случае не ломать строй клина. Что бы ни происходило, держитесь за мой самолет».

 

Оба были совершенно серьезными. Юные старики! Им всего лишь по 20 лет!

 

Муто со своими ведомыми присоединился к нам. Муто весело улыбался и шутил: «Хорошо, если уж нам суждено умереть через несколько часов, я полагаю, нам следует получше узнать друг друга. Я хотел бы быть уверен, что хорошо запомнил ваши невзрачные физиономии». Его слова ослабили напряжение, мы рассмеялись и уселись на землю. Муто продолжал смеяться и шутить. Однако через несколько минут смех стал натужным, а шутки кончились.

 

Несколько пилотов, не попавших в список, подошли к нам. Они принесли скромные подарки, которые смогли найти среди своих пожитков: несколько сигарет, конфеты, бутылки содовой. Этими подарками они пытались подбодрить нас, сказать нам, что они жалеют о том, что мы, а не они выбраны для этой роковой атаки. Значение этих подарков нельзя было недооценить. Снабжение Иводзимы уже почти прекратилось, и мы знали, что значили эти скудные дары – все, что осталось у этих людей.

 

В их глазах ясно различалась печаль, которая сказала нам гораздо больше, чем могли сказать жалкие слова. Муто перестал шутить. Он сидел молча, погруженный в собственные мысли. Казалось, в воздухе начали потрескивать электрические искры, такое напряжение возникло между нами.

 

Настало время отправляться в последний полет.

 

Остальные 3 пилота вышли из палатки, и мы направились к истребителям. Стоя рядом с самолетом, я посмотрел на свой парашют. Затем все 9 пилотов, как один человек, дружно выкинули парашюты на вулканический пепел.

 

Мотор «Зеро» вдруг отказался заводиться. Я вертел ключ стартера вправо и влево. Наконец, он чихнул и отчаянно затрясся. Мотор был явно неисправен.

 

В течение 2 дней этот самолет участвовал в боях, и предельная мощность, которая требовалась в маневренной схватке, почти сожгла цилиндры. Когда я переключился с одного генератора на другой, пропеллер затрясся и едва не остановился, вместо того, чтобы лишь слегка замедлиться. Если бы я не использовал оба генератора, пропеллер не сдвинулся бы с места.

 

В обычных условиях я ни за что не попытался бы взлететь на самолете в таком состоянии. Но теперь? Я растерялся. Я посмотрел на остальные истребители. Механики хлопотали еще вокруг 4 самолетов. Не я один испытывал трудности.

 

Но требуется ли от самолета идеальное состояние? Сакаи, вспомни, что это полет в один конец. Тебе придется пролететь всего 450 миль, а не 900. Ты не  вернешься с этого задания. Состояние мотора не так уж важно. Я решил подождать, пока мотор прогреется.

 

8 бомбардировщиков побежали по взлетной полосе один за другим. Затем первый «Зеро» вырулил на исходную позицию. Я медленно пополз за ним, мои ведомые пристроились ко мне.

 

По обе стороны взлетной полосы выстроились механики и остальные пилоты. Они сняли фуражки и размахивали ими, пока наши самолеты разбегались по дорожке и взмывали в воздух. Мы построились клиньями и повернули в ту сторону, где находился вражеский флот.

 

Я сидел в кабине холодный и безжизненный, все чувства словно заледенели. Я оглянулся. Иводзима осталась крошечным пятнышком на горизонте и становилась все меньше и меньше, когда мы набирали высоту, пока не растворилась в бескрайнем океане.

 

Я почувствовал себя маленьким и ничтожным. Слабый человек на крошечном истребителе и бесконечный океан, расстилающийся внизу.

 

Я снова оглянулся, но уже не сумел различить Иводзиму. Горизонт мерцал и качался перед моим глазом. Я чувствовал себя дурно, у меня опять закружилась голова.

 

Призрачное лицо моей матери вдруг заполнило все небо. Видение, но какое реальное!

 

Она улыбалась мне. Она не знала, что я должен вскоре умереть, более того, убить сам себя. Я пристальнее вгляделся в ее лицо, и видение начало постепенно бледнеть и таять.

 

Ужасное одиночество сжало сердце ледяными клещами. Я затерялся в бескрайнем море. Всюду подо мной была только вода, а выше – безразличное небо. Горизонт, какой-то дымчатый и нереальный, мерцал вдали.

 

Я посмотрел на истребители впереди меня, на бомбардировщики впереди и внизу. Они показались мне неподвижными. Самолеты будто висели в воздухе, плавно покачиваясь, чуть поднимаясь и опускаясь на невидимых волнах. Неужели все это реально?

 

Я потряс головой, отгоняя наваждение. Музыка! Слушай! Пианино… «Лунная соната»… Хацуо играет ее для меня…

 

Хацуо! Возникло ее лицо… Снова видение? Музыка начала затихать, но потом зазвучала все громче и громе, больно ударяя по ушам.

 

Я так и не сказал ей ничего. «Хацуо, я люблю тебя!» – закричал я. Никто не знал об этом. Только я один. Я думал о ней… Я еще раз оглянулся, надеясь увидеть Иводзиму, но увидел только бесконечные ряды волн.

 

Музыка пропала. Воздух снова был чистым и прозрачным. Жужжание мотора громко отдавалось в ушах. «Зеро» летели дальше в идеальном строю, словно связанные невидимыми нитями. Летели к своему огненному и кровавому концу.

 

Чувство одиночества пропало. Ты слишком впечатлителен, Сакаи, ругался я. Ты ведь пилот. Самурай. Ты должен сдерживать свои эмоции. Задание… делай то, что должен!

 

Я попытался спланировать свои последние мгновения в воздухе, обдумать, как лучше протаранить авианосец. Какая у него самая слабая точка? Труба? Спикировать в трубу? Или взять все 3 истребителя вместе и ударить по тонкой обшивке на ватерлинии? Надеяться, что на палубе будут выстроены заправленные самолеты с подвешенными бомбами? Спикировать на самолеты, взорвать их бомбы и топливные баки? Ведь тогда огромный корабль в 30000 тонн и тысячами человек команды в считанные мгновения превратится в пылающий, корчащийся, визжащий ад!

 

Океан колыхался подо мной. Быстро летели минуты, но вот мы увидели справа столб дыма, который трепал ветер. Дым медленно плыл над водой. Это был первый ориентир, остров Паган, поднимающийся на 300 футов из воды. Пустынная, безжизненная масса вулканических камней, подогреваемая внутренним жаром. Он напоминал изображения ада, которые я видел в буддистских книжках, когда был ребенком. Последний клочок земли, который я вижу в своей жизни, бурлит и клокочет, дышит огнем и дымом.

 

Еще через 40 минут перед нами на горизонте появились черные тучи. Они поднимались на огромную высоту над поверхностью, и океан под ними был исхлестан сильнейшим ливнем и вздыблен штормовым ветром. Я посмотрел на карту. Вражеское оперативное соединение, обнаруженное нашим самолетом-разведчиком, находилось как раз где-то в районе этих шквалов.

 

Когда мы оказались совсем рядом, я подумал об этих военных кораблях, которые где-то внизу борются со штормом. Все, кроме вражеских кораблей и последнего пике, которое мне предстоит совершить, вылетело из головы. И возбуждение тоже улетучилось. Вернулись старые ощущения! Я думал только о бое, кораблях, моем самолете, пике и перехватчиках, которые могут появиться в любую минуту.

 

Мы уже находились в пределах радиуса действия вражеских истребителей. Они могут заметить нашу группу каждую секунду. И наши самолеты наверняка давно видны на экранах корабельных радаров.

 

8 бомбардировщиков пошли вниз, наши истребители следовали вплотную за ними. На высоте 16000 футов мы попали в тонкий слой облаков и несколько секунд летели в сплошной белой мгле, затем выскочили из нее и продолжили снижение.

 

Что-то ярко блеснуло на солнце на высоте 13000 футов. Там… впереди и в нескольких тысячах футов выше нас. Яркая вспышка повторилась. Это могло быть только солнце, отражающееся от крыльев самолетов.

 

Я увидел истребитель. «Хеллкэт». Его толстый фюзеляж и широкие крылья очень характерны. Вот он выскочил из облаков. За ним еще один. Еще. Сколько их там? Следить за ними! Мне показалось, что тучи пробивает бесконечная колонна истребителей, они появлялись один за другим. Я дал очередь из пушек, чтобы предупредить остальных пилотов. Командир эскадрильи и Муто покачали крыльями в ответ. Американский радар совершенно точно определил нашу позицию. Колонна истребителей возникла из облаков всего в миле впереди нас и в полумиле выше.

 

Я попытался пересчитать вражеские истребители, когда они пробивали облачный слой. Насчитал 17 штук, а потом бросил. Они заметили нас! Семнадцатый истребитель, последний, который я успел отметить, резко перевернулся через левое крыло и вошел в пике. Остальные истребители немедленно повернули и последовали за ним.

 

Вспомнились слова Миуры: «… отказываться принимать бой… держаться вместе».

 

Прекрасные слова. Но как? Посмотрите на эти истребители! «Хеллкэты» повсюду, многие выходят из пике, чтобы атаковать наши самолеты, а все новые и новые самолеты выскакивают из облаков у нас над головой. Вторая колонна американских истребителей, более 20 единиц, набросилась на тройку Муто. Еще одна колонна, более 30 самолетов, завершила пикировать, и теперь шла вверх, обстреливая бомбардировщики снизу.

 

Я затаил дыхание, когда «Хеллкэты» вцепились в бомбардировщики. Две ослепительные вспышки – и пропали первый и второй бомбардировщики. Они разлетелись на куски, уничтоженные взрывами собственных торпед. Ударная волна ощутимо подбросила мой самолет.

 

Теперь «Хеллкэты» оказались на дальности выстрела от тройки Муто. 3 «Зеро» выполнили крутую петлю, уклоняясь от американских истребителей. Они не пытались стрелять в ответ, как могли бы. Я в бессильной злобе ударил кулаком по стеклу. Муто упустил такую возможность! Он мог сделать правый вираж и без труда сбить пару истребителей, ничем не рискуя.

 

Еще одна колонна «Хеллкэтов» неслась на мою тройку. Я взял ручку на себя, заводя истребитель в мертвую петлю. Мои ведомые повторили маневр. Но американская колонна была слишком длинной. Когда мы вышли из петли, то увидели несколько истребителей, несущихся на нас. Их крылья сверкали огоньками пулеметов.

 

Я сделал вираж. Быстрее. Еще истребители. Новая петля.

 

Дважды.

 

Левый вираж.

 

Выровняться. Снова идут. Да сколько же их?

 

Вверх и назад.

 

«… отказываться принимать бой…»

 

Вы можете выполнять приказ лишь до известного предела. Я уже не мог следовать приказу. Только не сейчас. Небо буквально кишит «Хеллкэтами», и я не смогу уклоняться бесконечно.

 

Я бросил истребитель в крутой правый вираж и погнался за пикирующим «Хеллкэтом». Он буквально налетел на мои снаряды. Истребитель сначала подскочил вверх, а потом рухнул в океан, волоча за собой хвост густого дыма.

 

У меня не было времени следить за ним. Я резко толкнул педали и дернул ручку на себя. Вовремя! «Хеллкэт», словно бешеный, пронесся мимо моего «Зеро». Они продолжали атаковать, один за другим.

 

У меня даже не было времени сбросить подвесной бак. Затем длиннейшая колонна все-таки закончилась, умчавшись вниз к океану, чтобы начать набор высоты и повторить атаку. Я дернул ручку, и бак отвалился. Я повернул назад. Мои ведомые еще были со мной. Хорошо! Они следовали моим инструкциям буквально, видя только мой самолет и повторяя все мои маневры.

 

Я весь взмок. Иногда я пытался стереть пот со лба, но времени на это не было. Все 16 истребителей колонны, которая атаковала мои самолеты, завершили пикировать, выполнили разворот с набором высоты и снова неслись на нас.

 

Снова бесконечные пике, петли, скольжение, перевороты и виражи. Ручку вперед, назад, вправо, влево. Педали. Разворот. Яркие сверкающие трассы. Они промазали. И снова промазали. Американские пилоты стреляют отвратительно.

 

Я глянул на бомбардировщики. Там продолжалась бойня. Тихоходные, неуклюжие с подвешенными торпедами, они беспомощно позли вперед, лишившись прикрытия «Зеро», которые были вынуждены вести отчаянную борьбу за собственное спасение.

 

Еще один шар огня полыхнул в небе. Это взорвался еще один торпедоносец.

 

Менее чем за минуту погибли 7 бомбардировщиков. Ни кусочка фюзеляжа, ни кусочка крыла – не осталось ничего. 7 бомбардировщиков были испепелены 7 вспышками.

 

«Зеро» пришлось ничуть не лучше. Я видел, как 2 истребителя, охваченные пламенем, закувыркались вниз. Пилоты даже не пытались выпрыгнуть. Они остались в кабинах и сгорели заживо.

 

И я не сумел заметить, чтобы хоть у одного «Хеллкэта» возникли проблемы. Если не считать сбитый мною истребитель, все остальные «Хеллкэты» остались целы. У нас не было почти никаких шансов избежать боя, попытавшись переманеврировать эту орду истребителей, которая могла повторить любой наш разворот. «Хеллкэты» были такими же подвижными, как наши самолеты, но при этом гораздо быстрее. Они быстрее набирали высоту и быстрее пикировали. Нас спасала только неопытность американских пилотов. Если бы они были хоть немножко лучше, все «Зеро» были бы уничтожены менее чем за минуту. Сейчас я видел в небе только свою тройку. Все остальные японские самолеты куда-то пропали. Зато «Хеллкэты», наоборот, присоединились к 16 самолетам, гонявшимся за нами.

 

Сверкающие синие крылья и белые звезды. На крыльях мигают огоньки выстрелов. Выше нас. Ниже нас. Справа и слева. «Хеллкэты» буквально повсюду.

 

Все это напомнило мне Лаэ, когда 12 наших истребителей пытались сбить один бомбардировщик. От излишнего рвения мы мешали друг другу. Теперь с «Хеллкэтами» происходило то же самое. Никакой организованности. Они бешено метались из стороны в сторону, вынужденные прекращать стрельбу, чтобы не сбить своих, и при этом увернуться от огня собственных товарищей. Я видел, как один истребитель гнался за нами, ведя огонь из пулеметов, но был вынужден судорожно сворачивать, потому что сбоку вылетел другой «Хеллкэт», совершенно его не замечая.

 

Только их чрезмерное возбуждение спасло нас. Мы летели внутри клубка огромного числа «Хеллкэтов». Вражеские истребители гораздо больше времени тратили на то, чтобы увернуться друг от друга, чем на то, чтобы стрелять по нам. Но я не видел способа выйти из боя. Мы находились в 400 милях от Иводзимы и всего лишь в 50 милях от американских авианосцев, которые мы даже не смогли увидеть. Но если бы мы даже отыскали их, прорваться мимо 60 «Хеллкэтов», которые были гораздо быстроходнее «Зеро», было совершенно невозможно.

 

Судьба дала нам слабый шанс. Вертящийся клубок воздушного боя прикатился к большому кучевому облаку.

 

«Хеллкэт» бросился в сторону, открыв брешь в сплошной стене кружащихся истребителей. Я повернул в эту сторону и изо всех сил толкнул ручку вперед, пикируя на максимальной скорости, чтобы укрыться внутри облака. Короткий взгляд назад. Оба моих ведомых все еще следуют за мной. В следующие несколько минут мир словно взбесился. Я ничего не видел, кроме клочьев тумана, которые проносились за стеклами кабины. А затем все кончилось. Я проткнул облако насквозь и снова взял «Зеро» под контроль. Я начал разыскивать свои 2 «Зеро» и увидел их значительно ниже. Они беспомощно кувыркались, но через несколько секунд пилоты вывели истребители из штопора и пошли вверх, чтобы пристроиться ко мне.

 

«Хеллкэтов» в небе больше не было. Мы стряхнули их с хвоста.

 

Какая злая ирония в том, что мы остались живы! Мы избежали почти верной смерти, только чтобы умереть. Мы построились клином и опять повернули на юг. Мы были рады своему спасению, но будущее не сулило нам ничего хорошего.

 

Когда мы приблизились к вражескому флоту, тучи сгустились еще больше. Пространство между нижней кромкой облачности и морем теперь составляло не более 700 футов.

 

На нас обрушилась сплошная стена дождя такой силы, что «Зеро» несколько раз опасно сваливался на крыло под тяжестью воды, которая висела на нем, словно гиря. Мы продолжали лететь вперед. Но тучи спускались все ниже к океану. Мы тоже были вынуждены спускаться, чтобы проскочить под грозовым фронтом. В конце концов, мы оказались всего в 60 футах над водой, сплошь покрытой белыми клочьями пены.

 

Шторм разбушевался не на шутку. Вой ветра уже перекрывал рев мотора. «Зеро» раскачивался и вздрагивал, когда дождь принимался молотить по крыльям и фюзеляжу. Сплошные потоки воды заливали лобовое стекло, полностью закрывая обзор.

 

Спуститься ниже мы уже не могли. Вдобавок мы ослепли. Я видел только струи дождя вокруг себя, которые прижимали нас к поверхности океана. Волны уже смешались с дождем. Еще один фут вниз – и мы просто рухнем в море. Прошли 30 минут. Если верить моей карте, я находился прямо над вражеским соединением. Но мы не видели никаких признаков огромного флота.

 

Небо стало еще темнее. К 19.00 я начал беспокоиться. Даже если мы сумеем снова прорваться сквозь ливень, быстро сгущающиеся сумерки укроют вражеские корабли от нас. При этом следовало учесть, что стояло новолуние.

 

Решение пришлось принимать немедленно. Если мы полетим дальше, то просто израсходуем топливо, так ничего не обнаружив в темноте. Это будет совершенно бессмысленная смерть.

 

Я глянул на 2 истребителя, приклеившиеся к моему хвосту. А как эти 2 человека? Они безропотно следовали за мной, готовые принять любое мое решение. Если я спикирую вниз и врежусь в воду, они ни на секунду не замедлят последовать за мной. Их судьба в моих руках и на моей совести.

 

Имеет ли смысл лететь дальше? Нырнуть в океан и позволить людям на Иводзиме думать, что мы либо протаранили вражеские корабли, либо погибли в бою, пытаясь сделать это? Разве это достойно?

 

Нет! Я посмотрел на компас и лег на обратный курс. Мои ведомые повернули следом. Я даже не знал точно, где нахожусь в этот момент. Сначала горячка боя, потом проход сквозь грозу. Я мог оказаться где угодно… развернувшись, я могу взять курс на юг, а не на север, и полететь от Иводзимы, а не к ней. Но я должен попытаться.

 

В памяти всплыли мрачные слова капитана 1 ранга Миуры: «Вы должны спикировать на вражеские авианосцы все вместе!»

 

Я чуть было снова не повернул на поиски вражеских кораблей. Ведь я был офицером Императорского Флота, который обязан повиноваться приказам. Для офицера обсуждать приказ, даже самый неразумный, просто немыслимо. Если же мы вернемся домой, как я смогу смотреть в лицо командиру полка, задание которого я не выполнил?

 

Это была тяжелая борьба. Я весь истерзался сомнениями. Но теперь, много лет спустя, я понимаю, что действовал единственно правильным способом. И даже сегодня я не могу найти слов для описания внутренней борьбы с постулатами жесткой и жестокой дисциплины, накрепко вколоченными мне в голову. В эти ужасные моменты я отчаянно сражался, чтобы порвать стальные цепи дисциплины.

 

Даже если бы мы трое нашли вражеские корабли, даже если бы мы прорвались сквозь заслон истребителей, даже если бы мы спикировали точно на цель, чего мы смогли бы добиться? 3 маленьких легких истребителя, которые не имеют бомб и несут лишь горстку 20-мм снарядов и пулеметных патронов, какой вред причинит их взрыв? Эти два молодых пилота позади меня вверили мне свои жизни. Они показали выдающееся мастерство, вместе со мной прорвавшись мимо огромной стаи «Хеллкэтов». Не колеблясь, они последовали за мной в самое сердце грозы. Они заслужили лучшей участи, чем уйти вместе с обломками своих самолетов на дно океана. Они принадлежат Японии. Они заслужили возможность летать и сражаться дальше.

 

Итак, я принял решение. Однако нас еще ждал долгий и опасный полет, гораздо более опасный, чем я представлял себе. Так и не был решен вопрос с определением места. Наши моторы были далеко не в лучшем состоянии. Особенно плохим был самолет морского летчика 2 класса Хадзимэ Сига. Сильнейшие воздушные вихри внутри грозового облака сорвали капот с мотора на его самолете. Я помахал ему рукой, приказывая пристроиться рядом со своим истребителем, и пилот жестами показал, что с его мотором не все в порядке, и он может отказать в любую секунду.

 

Что я мог сказать ему? Я махнул рукой назад, приказывая пристроиться ко мне. Самолет морского летчика 2 класса Идзи Сираи был в лучшем состоянии. После того, как Сига занял свое место, Сираи пристроился ко мне с другой стороны.

 

Несколько минут я уточнял свой курс по заходящему солнцу, которое теперь ярко сверкало сквозь рваные тучи. Мы проскочили сквозь шквал, и с каждой минутой погода делалась все лучше.

 

Время тянулось медленно. Снова я оказался в положении, которое ненавидят все летчики – в открытом океане при сгущающихся сумерках. У меня не было никакого способа уточнить свое положение, запас топлива подходил к концу, а наш аэродром наверняка был надежно затемнен, чтобы укрыть его от вражеских бомбардировщиков.

 

Я удивлялся тому, что мотор продолжал работать без перебоев. Один генератор сгорел, но сердце самолета упорно продолжало биться.

 

Я постарался принять меры для экономии топлива, как делал 2 года назад, когда возвращался от Гуадалканала в Рабаул. Я не знал, сможет ли изношенный мотор работать в критическом режиме, но меня мало беспокоило, что он может отказать. Я просто попытался, и этого было достаточно. Если мотор потеряет мощность, тогда я избегну сцены, которой с каждой секундой боялся все больше: объяснений после возвращения. Ведь я потеряю честь, если вернусь на Иводзиму. Это меня очень беспокоило. Я с ужасом представлял, как буду стоять перед капитаном 1 ранга Миурой.

 

Через 2 часа после того, как я повернул обратно к Иводзиме, океан полностью скрылся в темноте. Я не видел под собой совершенно ничего, лишь звезды ярко сверкали в черном небе. Прошел еще почти час. Это был конец. Наступил роковой момент. Если я взял правильный курс, Иводзима сейчас будет подо мной. Если же нет… по крайней мере, я не успею почувствовать, что вода холодная, когда «Зеро» рухнет в океан.

 

Прошли еще несколько минут. Я вглядывался в горизонт, надеясь увидеть хоть что-то, хотя бы черный силуэт на фоне звездного неба. И что-то там действительно было. Что-то большое, черное, неправильное, круто срезанное с одной стороны. Иводзима! Мы вернулись!

 

Я пошел на снижение, Сига и Сираи последовали за мной. Иводзима лежала, погруженная во мрак, пока мы кружили над ней. Затем в темноте возникли 4 слабых огонька. Наши волшебные маяки. Это были фонари, горящие вдоль главной полосы. Миганием они передали приказ садиться. Люди на острове узнали гул наших моторов. Я ощутил огромное облегчение, ужасное напряжение, терзавшее меня последние 3 часа, в один миг улетело прочь.

 

4 слабые лампы едва освещали полосу. Обычно мы использовали 20, но остальные были уничтожены во время бомбардировок. 4 из 40, на которые я рассчитывал! После того, что мы уже преодолели, нам предстояла посадка в полной темноте. Наконец я сел, и «Зеро» покатился по полосе. Ведомые удачно сели следом за мной, и фонари тут же погасли.

 

Толпа пилотов и механиков бросилась к нашим самолетам. Какое-то время я оцепенело смотрел на них. Я не мог взглянуть им в глаза. Я спрыгнул на землю и побрел к командному пункту. Никто не попытался остановить меня, когда я шел сквозь толпу, не глядя по сторонам. Люди понимали мои чувства, они отступали в сторону, когда я шел по аэродрому вместе со своими двумя ведомыми.

 

В темноте я споткнулся о кого-то. Пришлось сделать шаг назад. Ни движения, ни слова. «Кто это?» – спросил я. Ответа не последовало. Я подошел к человеку, распростертому на земле. С трудом, но я все-таки различил мундир летчика. Я наклонился и взглянул ему в лицо.

 

«Муто!»

 

Летчик отрешенно сидел, положив голову на руки.

 

«Муто, ты ранен?»

 

Несчастный поднял голову и посмотрел на меня. «Нет, я не ранен», – медленно произнес он.

 

Затем он поднялся на ноги и с удивлением уставился на Сигу и Сираи, которые стояли позади меня. «Ты… ты вернулся со своими ведомыми», – прошептал он.

 

Затем он снова уставился в землю, бессмысленно бормоча: «Сакаи… Сакаи… Плюнь на меня, друг. Плюнь на меня».

 

Слезы текли у него по лицу. В отчаянии Муто закричал: «Я был вынужден вернуться. Один!»

 

На земле перед Муто лежали подарки, которые принесли ему другие пилоты, когда его одинокий истребитель появился над островом и приземлился. Снова те же скромные дары, теперь они были попыткой утешить отвергнутого пилота.

 

Я схватил его за плечи. «Я знаю, что ты чувствуешь, Муто. Но сейчас ничего нельзя сделать. Уже поздно. С этим покончено. Все в прошлом».

 

Я слегка встряхнул его и указал на командный пункт. «Муто, идем туда вместе».

 

Он кивнул. Мы не могли смотреть друг на друга. А затем у меня внутри что-то лопнуло. Внезапно холодная злость на все, что мне пришлось пережить в этот ужасный день, охватила меня. Я подумал о Муто, таком великолепном в воздухе, блестящем асе, готовом сражаться везде и всегда… А сейчас я видел жалкого, униженного человека, боящегося показаться трусом, хотя его отправили с идиотским заданием.

 

Я вынесу все, что бы там ни случилось. Если кто-то из старших офицеров попытается сорвать свой гнев на молодом пилоте, ударив его, я отброшу прочь все правила и приличия и просто изобью его до полусмерти. Я не понимаю толком, что вызвало этот приступ бешенства. Еще секунду назад я боялся предстать перед командиром, а теперь буквально дымился от злости.

 

Капитан 1 ранга Миура неподвижно сидел у себя за столом. Он внимательно выслушал все, что я рассказал ему. О стаях «Хеллкэтов». О горящих истребителях, которые ничего не могли. О взрывающихся бомбардировщиках, которые погибали один за другим, 7 самолетов за минуту.

 

Миура поднял глаза и пристально посмотрел на меня. «Спасибо, Сакаи», – тихо произнес он. И все.

 

Затем заговорил Муто. Большинство из того, что он сказал, подтверждало мои слова. И снова капитан 1 ранга произнес только два слова: «Спасибо, Муто».

 

Мы отдали честь и шагнули назад. Миура сидел, не двигаясь, его лицо потемнело, в глазах проступила боль. Я почувствовал жалость к человеку, который приказал своим летчикам лететь на операцию, обреченную на провал еще до начала. Однако он сделал так, потому что считал, что иного выбора у него нет. Поэтому что так было лучше для Японии. Только сейчас капитан 1 ранга Миура позволил себе пожалеть летчиков, которые не вернулись.

 

Сига и Сираи вышли из палатки следом за нами. Тут прибежал еще один человек – капитан 2 ранга Накадзима. Он схватил меня за плечи и с явным облегчением воскликнул: «Сакаи! Я отчаялся увидеть тебя вновь».

 

«Но…» – запротестовал было я.

 

Он прервал меня раньше, чем я успел сказать что-либо: «Тебе не нужны никакие оправдания. Неужели ты думаешь, что я так плохо тебя знаю? Все на острове знают, что произошло сегодня, и единственное, что важно для тебя – ты вернулся. Не обвиняй себя! У нас еще будет шанс, мы еще нанесем удар. Это хорошо, что ты снова здесь, Сакаи. Очень хорошо».

 

Слова Накадзимы растопили лед в моем сердце. Он все прекрасно понял. Я был не одинок в своих переживаниях. Но даже его теплые слова не смогли полностью погасить гнев, душивший меня.

 

Подошли остальные летчики, протягивая сигареты и конфеты, которые они нашли. Кто-то уже побежал к казармам и вернулся с подогретым ужином. Пилоты принесли несколько банок консервов, которые сумели каким-то чудом раздобыть на острове.

 

Мы смогли только поблагодарить и отказались. Я не смог бы протолкнуть себе в горло ни куска.

 

Через час прибежал ординарец. Он запыхался, так как путь от радиорубки был неблизким. Задыхаясь, он крикнул: «Только что пришло сообщение с южного аэродрома. Один из бомбардировщиков сел там. Экипаж цел».

 

Еще один человек сегодня пережил то же самое! Пилот сбросил торпеду и вернулся, прекрасно понимая, что и за 1000 лет он не сумеет прорваться сквозь стену «Хеллкэтов».

 

Новость ослабила давящее напряжение. Было неплохо узнать, что не только Муто и я порвали сегодня стальную цепь традиций и приказов.

 

 

Глава 28

 

Американское оперативное соединение не дало нам времени горевать над своей неудачей. На следующий день после нашего возвращения из злосчастного полета противник приветствовал нас грохотом орудий 16 военных кораблей, крейсирующих вокруг острова.

 

Отделившись от главных сил флота, 8 крейсеров и 8 эсминцев, не торопясь, направились к Иводзиме. Дав для пристрелки несколько залпов, корабли подошли к острову вплотную и открыли огонь в упор.

 

В течение 2 дней мы прятались, как крысы, пытаясь зарыться как можно глубже в колючий вулканический пепел Иводзимы. В течение 48 часов американские корабли лениво разгуливали взад и вперед. Их борта озаряли вспышки выстрелов, после которых на остров с воем обрушивались массы стали. Взрывы сотрясали остров от края до края.

 

Никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким беспомощным, таким крошечным, как в эти 2 дня. Мы совершенно ничего не могли сделать, мы никак не могли отогнать противника. Люди стонали, кричали, ругались, потрясали кулаками и мечами, но многие из них падали на землю, захлебнувшись кровью из разорванного горла.

 

Буквально все постройки на Иводзиме были разнесены в щепки. Не уцелело ни одного здания. Ни одной палатки. Были уничтожены даже самые жалкие хижины. Все было разбито вдребезги. 4 истребителя, вернувшиеся из последнего вылета, превратились в кучи пылающих обломков.

 

Несколько сот пехотинцев и моряков погибли, еще больше были ранены. Мы остались без всяких припасов. У нас не хватало снарядов.

 

Иводзима лежала оглушенная и беспомощная. В ушах стоял непрерывный звон от взрывов тысяч снарядов, которые обрушились на наш крошечный остров. Для защиты такого важного пункта, каким являлась Иводзима, осталось менее батальона пехоты.

 

Но даже эти солдаты находились в состоянии шока, оглушенные ужасным обстрелом, который они пережили. Их сознание помутилось, они отвечали совершенно невпопад.

 

Иводзиму можно было взять голыми руками.

 

Морские летчики, пережившие чудовищный обстрел, чувствовали себя не лучше. Многие также были оглушены и контужены. Нас осталось совсем немного, но мы были полны решимости защищать остров от вражеского десанта до последнего человека. Все верили, что высадка последует в ближайшие часы, в лучшем случае – через пару дней. Из летчиков, оставшихся без самолетов, мы сформировали крошечную «роту морской пехоты». Наша группа поклялась драться до последней капли крови рядом с пехотинцами. Мы получили винтовки и патроны и внутренне смирились с тем, что вскоре остров падет.

 

Да и как мы могли сомневаться в неминуемой гибели? Американцы к этому времени уже наверняка захватили Сайпан. Они обладали абсолютным господством в воздухе. Их военные корабли разгромили наш флот и нахально вертелись рядом с Иводзимой. Так разве они не сумеют сломить нашу хлипкую оборону?

 

Иводзима по радио отчаянно требовала подкреплений из Йокосуки. Нам требовались истребители. Нам требовалось все, что только могло летать! Но Йокосука ничего не могла прислать. 30 «Зеро», на которых мы прилетели на Иводзиму, оказались последними имеющимися истребителями. Больше не осталось ни одного. Верховное командование в Токио охватили паника и замешательство.

 

Но однажды утром после очередного опустошительного обстрела нас разбудили радостные крики. Флот не сумел найти для нас самолеты, но все-таки о нас не забыли. На горизонте показались несколько транспортных кораблей, направляющихся к острову. Мы выскочили на берег, крича и смеясь от счастья. Фортуна неожиданно улыбнулась нам. Но тут мы увидели столбы огня и воды на месте кораблей. Американские подводные лодки караулили возле острова, ожидая именно такой операции.

 

Последняя катастрофа оказалась решающей. Всем нам стало ясно, что мы сможем оказать только символическое сопротивление, и американцы буквально через час или два после высадки полностью овладеют Иводзимой. Буквально все, кто тогда находился на этой проклятой богом куче вулканической лавы с горячими серными источниками, ждали этого. Но мы ошиблись. Кто же мог предвидеть, что американцы упустят бесценную возможность захватить остров с минимальными потерями? Мы были абсолютно уверены, что жить нам осталось лишь несколько дней.

 

Но американцы так и не появились. Наблюдатели, размещенные по всему периметру острова, круглосуточно с тревогой осматривали горизонт. Но даже со склонов горы Сурибати не был виден флот вторжения. Не раз издерганным и перенервничавшим наблюдателям казалось, что вдалеке появились корабли. И тогда колокола, барабаны, горны поднимали страшный шум. По тревоге мы выскакивали из своих нор, готовые сражаться, хватали винтовки, но… Но ничего не происходило.

 

В то время мы не знали, что американцы уже повернули к Филиппинам. Они вернулись к Иводзиме только через 8 месяцев. Но за это время командование перебросило на остров дивизию генерал-лейтенанта Тадамати Курибаяси, насчитывавшую 17000 солдат, а также почти 6000 моряков. Курибаяси превратил Иводзиму в мощную крепость, построив множество дотов, соорудив разветвленную систему пещер и глубоких тоннелей. На остров было загнано столько солдат, сколько вообще могло разместиться на Иводзиме.

 

Многие японские военные лидеры позднее заявляли, что война кончилась бы гораздо раньше, если бы американцы высадились на Иводзиме в июле 1944 года, а не в феврале 1945 года. Они считали высадку на Филиппинах крупной и дорогостоящей операцией, которую американцы провели успешно, но которая имела мало значения. Она лишь незначительно приблизила поражение Японии, которое уже вполне отчетливо вырисовывалось в перспективе.

 

Долгожданная высадка состоялась 19 февраля 1945 года, причем для ее проведения пришлось привлечь огромные силы. Согласно американским отчетам, флот вторжения состоял из 495 кораблей, в том числе 17 авианосцев. По официальным данным, в налетах на Иводзиму участвовали 1170 истребителей и бомбардировщиков.

 

На остров были высажены 75144 человека, но американцам пришлось выдержать самую жестокую битву за все время войны на Тихом океане. Они потеряли 5324 человека убитыми и около 16000 раненными. Остров был объявлен полностью захваченным 16 марта, когда были уничтожены последние японские защитники.

 

После нескольких ложных тревог пришла радиограмма из Йокосуки, которая удивила нас. Командование сообщило, что все пилоты и командиры авиационных частей должны вернуться в Японию на транспортных самолетах, которые уже отправлены на остров.

 

Неожиданное помилование обрадовало летчиков. Мы уже приготовились погибнуть в бою, а нам снова даровали жизнь! Мы побросали винтовки и помчались на главную взлетную полосу, чтобы вместе с механиками и техниками побыстрее засыпать сотни воронок, которые усеяли ее.

 

Мы даже не могли надеяться на подобное чудо, поэтому после разгрома 4 июля и не пытались ремонтировать полосу. Вместе с другими пилотами я превратился в кули. Мы работали до упаду. Разумеется, не все были рады. Кое-кому предстояло остаться на острове – наземному персоналу, пехотинцам. Ни один из них не произнес ни слова осуждения, но все было совершенно ясно написано на их лицах.

 

Ближе к вечеру приземлился первый из транспортных самолетов. Это были старые бомбардировщики, которые летели над самой водой, чтобы избежать обнаружения радарами американских кораблей, которые вполне могли находиться где-то рядом. Йокосука хотела избежать случайностей. Нам еще крупно повезло, что ни один «Хеллкэт» не появился, когда садились и взлетали эти самолеты. На Иводзиму прибыли 7 двухмоторных бомбардировщиков, чтобы забрать летчиков в Японию.

 

Но даже теперь дала знать о себе жесткая кастовая система. В самом отчаянном положении все равно продолжали проявляться вековые традиции. Все эвакуируемые садились в самолеты строго по старшинству. Никакие другие факторы в расчет не принимались.

 

Моя группа из 11 уоррент-офицеров и рядовых была последней. Предстояло вывезти так много офицеров, что нам просто не осталось места. Мы мрачно проводили взглядами последний самолет, поднявшийся в воздух и направившийся в сторону Японии.

 

 Но на следующий день на Иводзиму прилетел один самолет, чтобы забрать нас. Я не поверил своим глазам, когда это летучее ископаемое появилось на взлетной полосе. Мало того, что самолет был устаревшим. Ему настоятельно требовался ремонт, так как он явно был неспособен летать. Самолет едва дотянул до Иводзимы. После того, как 11 человек поднялись на борт, он заскрипел и подозрительно осел. Для начала он не смог набрать взлетную скорость, и пилоту пришлось рулить назад. При этом один мотор чихал и плевался дымом.

 

В течение 2 часов механики молча работали, чтобы привести его в порядок. Эти 2 часа показались нам целыми неделями. Мы постоянно посматривали в небо, опасаясь, что там появятся «Хеллкэты», и пулеметные трассы разрежут на куски бедный старый  самолет. Один-единственный истребитель мог обречь всех на гибель.

 

Наконец механики закончили, и мотор заработал настолько гладко, насколько позволяли его изношенные детали. Механики выглядели настолько несчастными, что я не выдержал. Поднимаясь на борт самолета, я обернулся и крикнул: «Мы вернемся! Вернемся, как только получим новые истребители!»

 

Через 10 минут после того, как мы поднялись в воздух, наш самолет отчаянно затрясся. Вибрация была настолько сильной, что у нас застучали зубы. Я посмотрел в иллюминатор на правый мотор. Он буквально норовил выскочить из своей гондолы. Как эта старая развалина собирается пролететь 650 миль, отделяющих нас от Японии?

 

Второй пилот, молодой мальчишка лет 20, выглянул из пилотской кабины. «Уоррент-офицер Сакаи? Не будете ли вы любезны пройти сюда и помочь нам?» Он был бледен и трясся почти так же сильно, как самолет.

 

Я знал ответ еще до того, как он кончил говорить. «Поворачивайте назад. На этом моторе мы никогда не долетим до Японии. Лучше вернуться и отремонтировать его, как следует», – резко бросил я.

 

Экипаж повиновался беспрекословно. Вернувшись на Иводзиму, мы тщательно осмотрели неисправный мотор. Судя по всему, у него были неисправны свечи. Мы поставили новые и снова взлетели.

 

Бомбардировщик медленно полз в сторону Японии. Но наши тревоги совсем не закончились. Примерно через полтора часа мы попали в сильную грозу. Струи воды хлестали по нашей летучей развалине. Самолет тек, как решето. Снова появился второй пилот и пригласил меня в кабину.

 

Первый пилот был лишь немного старше – 22 года в лучшем случае. «Господин уоррент-офицер, следует нам попытаться подняться над тучами, или лучше лететь ниже их?»

 

«Спускайтесь», – приказал я.

 

Гроза не утихала, временами видимость падала до нуля. Она была почти такой же сильной, как шторм, в который мы попали несколько дней назад, пытаясь отыскать американское оперативное соединение возле Сайпана. Убийственные воздушные потоки швыряли бомбардировщик из стороны в сторону, его кидало вверх и вниз. Мы опускались все ниже и ниже, пока самолет не начал буквально скользить по гребням волн.

 

У пилота по лицу текли струйки пота, и он начал понемногу паниковать. Бледный, как мел, он повернулся ко мне и плаксиво спросил: «Где мы сейчас?»

 

Это был самый глупый вопрос, который я когда-либо слышал от пилота. Несколько секунд я от изумления не мог произнести ни слова. Затем я рявкнул: «Вон из кресла! Я поведу самолет!» Он не стал тратить время на споры и моментально уступил мне место.

 

Лететь пришлось вслепую. Еще 90 минут я вел неуклюжий самолет сквозь ветер и дождь, ничего не видя. А потом показались знакомые очертания земли к югу от Токийского залива.

 

Крики радости потрясли бомбардировщик. Вопили и экипаж, и пассажиры.

 

Мы приземлились на бомбардировочной авиабазе Кисарадзу на другой стороне бухты напротив Йокосуки. Я посмотрел на просторный аэродром. Япония! Я снова дома! На родной земле! А ведь я столько раз был совершенно убежден, что больше никогда ее не увижу. Как здесь все отличается от Иводзимы, где мы были всего несколько часов назад!

 

Для меня и 10 остальных летчиков, которые вырвались из вулканического ада, чистая и свежая пресная вода казалась самой желанной вещью в целом мире. Вода, которая не имеет гнусного привкуса серы, которая не протухла в цистернах. Все мы дружно бросились к водопроводному крану возле вышки управления полетами. Мы открутили вентиль и принялись жадно глотать холодную влагу. Я пил и пил, наслаждаясь невыразимым вкусом воды, которая омывала иссохшее и горящее горло, возвращая жизнь.

 

Но Иводзима все-таки осталась с нами. Мы с Муто одновременно подумали об одном и том же, и сразу не смогли сделать ни одного глотка больше. Мы подумали о своих товарищах, которые умерли несколько дней назад от ран, полученных во время обстрела. Они глотали едкую вулканическую пыль и хрипели в агонии: «Воды! Воды!» Но воды там не было ни капли.

 

 

Глава 29

 

Через месяц после возвращения в Йокосуку я был произведен в энсайны. После 11 лет военной службы я достиг статуса кадрового офицера. Это был настоящий рекорд для японского флота.

 

Несколько человек, которые погибли в сверхмалых подводных лодках при атаке Пирл-Харбора, получили повышение на 2 звания и перешли в офицеры через 10 лет после начала службы. Однако это награждение находилось в соответствии с традициями, так как повышение в звании было произведено посмертно. Я был первым из рядовых японских матросов, который сумел получить звание кадрового офицера – живым! – всего через 11 лет.

 

Меня вместе с Муто перевели в авиаполк «Йокосука». Нас не отправили обратно на Иводзиму. Нехватка пилотов и самолетов была настолько острой, что верховное командование было просто вынуждено оставить остров без защиты с воздуха.

 

К этому времени стало ясно, что следующую высадку противник произведет на Филиппинах. Поэтому именно туда начали отправлять всю имеющуюся авиацию. Мы попрощались с капитаном 2 ранга Накадзимой, когда он улетел, чтобы занять новую должность в Себу.

 

Мое новое назначение мне исключительно понравилось, особенно после жестоких поражений, которые мы потерпели на Иводзиме. Кроме обязанностей инструктора и обучения молодых пилотов, я также стал летчиком-испытателем.

 

Верховное командование приказало развернуть массовое производство новых истребителей для замены «Зеро». Теперь даже самый тупой штабной офицер не мог отрицать, что некогда всемогущий «Зеро» потерял свое жало и безнадежно уступает новым истребителям противника. На Марианских островах и во время других сражений в воздухе Грумман F6F «Хеллкэт» доказал свое полное превосходство над «Зеро».

 

С юга Тихого океана приходили тревожные сообщения о новых моделях истребителя Р-38 «Лайтнинг», они значительно превосходили первые, с которыми мы столкнулись в 1942 году. С новыми моторами «Лайтнинг» заметно улучшил свои качества. Если огромный самолет двухбалочной схемы вдруг ввязывался в маневренный бой, качества «Зеро» давали ему решающее преимущество. Однако «Лайтнинг» имел огромную скорость, потрясающие летные характеристики на большой высоте, высокую скорость пикирования и высокую скороподъемность, что для пилотов «Зеро» представляло неразрешимую проблему. Пилоты Р-38, летящие на большой высоте, сами выбирали, где и когда они хотят сражаться… с катастрофическими для нас результатами.

 

Не меньше неприятностей доставил истребитель Чанс-Воут F4U «Корсар». Этот авианосный истребитель с характерным крылом «обратная чайка» действовал в основном с береговых аэродромов. «Корсар» не обладал такой же маневренностью, как «Хеллкэт», но за счет исключительно мощного мотора еще больше превосходил «Зеро» в скорости и при пикировании развивал совершенно немыслимые скорости.

 

Наши армейские пилоты из Бирмы сообщили, что встретили еще один новый вражеский самолет Р-51 «Мустанг», которые еще сильнее превосходил «Зеро». «Мустанги» дебютировали в ноябре 1943 года в качестве истребителей сопровождения четырехмоторных «Либерейторов». Характеристики новых моделей просто поражали. Армейские пилоты, летавшие на истребителях «Хаябуса» («Оскар» в системе классификации союзников), абсолютно ничего не могли им противопоставить.

 

Теперь стало ясно, что мы оказались совершенно не готовы противостоять налетам «Сверхкрепостей», которые начали бомбить Кюсю с аэродромов в Китае. Легкие армейские истребители, которые пытались их перехватить, оказались ужасающе неэффективны против тяжелых, сильно вооруженных и отлично забронированных бомбардировщиков. Если В-17 был грозным противником, то В-29 оказался просто неодолим.

 

Теперь, когда американцы захватили Марианские острова, они быстро превратили архипелаг в огромную авиабазу. После этого вся Япония попала в пределы досягаемости В-29.

 

Верховное командование поспешно приняло оборонительную концепцию, но сделало это с опозданием, к тому же концепция оказалась неэффективной. Большинство нашей истребительной авиации составляли «Зеро», которые отлично подходили для ведения наступательных операций в начале войны. Однако они были бесполезны против В-29. Львиную долю бомбардировочного авиапарка составляли Мицубиси «Бетти», которые также устарели, имели малую скорость и скверную привычку при первом же попадании взрываться в воздухе из-за отсутствия самозатягивающихся баков.

 

Потеря Сайпана развеяла иллюзии, на которых до сих пор строились наши планы. Верховное командование занялось лихорадочными поисками новых истребителей, которые не имели бы недостатков, присущих «Зеро».

 

В сентябре я начал летные испытания двух новых истребителей. «Сидэн» («Молния» по-японски) союзники называли «Джордж». Он был спроектирован как перехватчик, который должен был превосходить «Хеллкэт». Он не имел дальности полета «Зеро» и был тяжелее, однако имел более высокую скорость и был вооружен 4 – 20-мм пушками. Сам самолет был построен довольно прочно, и пилот был защищен броней. Я обнаружил, что он обладает удивительно хорошей маневренностью для своего веса. Это объяснялось отчасти автоматическими закрылками. К несчастью, «Сидэн» был сложен в управлении, и от пилота требовалось высокое мастерство, чтобы справиться с ним. А у нас большинство пилотов к этому времени не обладали требуемым опытом, чтобы вести «Сидэн» в бой. Они гибли еще во время ознакомительных полетов.

 

«Райдэн» («Удар молнии» по-японски) союзники назвали «Джек». Он был специально спроектирован для борьбы с тяжелыми бомбардировщиками, вроде В-29. В этой роли он был просто превосходен, и многие пилоты сравнивали его с великим немецким истребителем FW-190. 4 – 20-мм пушки давали «Райдэну» хороший шанс справиться с бомбардировщиком, и его скорость – более 400 миль/час – в то время была необычайно высокой. При этом даже с тяжелым вооружением и толстой броней «Райдэн» имел более высокую скороподъемность, чем «Зеро».

 

Он отлично подходил для борьбы с бомбардировщиками, но, как и «Сидэн», был слишком сложен в управлении. Так как упор делался на скорость и мощь вооружения, самолет плохо повиновался рулям. По сравнению с «Зеро» он летал, точно грузовик. Мы понесли большие потери во время учебных полетов. Позднее, когда над Японией появились «Хеллкэты» и «Мустанги», в схватках с ними болезненно сказалась плохая маневренность «Райдэна».

 

Более того, производство новых самолетов разворачивалось мучительно медленно. Несмотря на множество приказов верховного командования, «Зеро» так и остался нашим основным истребителем.

 

 Работа в качестве летчика-испытателя дала мне возможность еще раз повидаться со своей семьей. Как-то в воскресенье утром я отправился из Йокосуки в дом дяди, для чего пришлось проехать через весь Токио.

 

За время моего отсутствия город изменился еще раз, причем в худшую сторону. Хотя после налета Дулитла в 1942 году Токио не подвергался никаким бомбардировкам, город стал тусклым и безжизненным. Большинство магазинов закрылось, их витрины опустели. Что это означало – было совершенно понятно. Продавать было нечего, а владельцы и продавцы очутились на военных заводах. Те несколько магазинов, которые еще работали, разительно отличались от самих себя год назад. Ассортимент резко сократился, а продававшиеся товары были грубыми эрзацами. Блокада, которую установили союзники вокруг Японии, серьезно ударила по национальной экономике.

 

Очень часто я видел официальные подрывные команды, которые разрушали здания и дома. Сотни людей взрывали и ломали жилища, чтобы создать пустые пространства, которые помешают пожарам распространяться в сердце города. Япония уже начала готовиться к предстоящим бомбардировкам.

 

Я раньше видел бомбардировки. И для меня действия подрывных команд казались жалкой попыткой отвратить неизбежное, бессмысленной тратой сил и времени, которая ничего не даст при массированном использовании зажигательных бомб. Деревянные домики и здания в Токио будут вспыхивать не хуже спичек.

 

Большинство людей на улицах теперь носили безликие костюмы, напоминающие военную форму. Ни разу мне не удалось заметить женщину в красочном выходном кимоно, столь любимом до войны. Вместо этого они носили черные блузы и неописуемые бесцветные штаны.

 

Почти на всех углах стояли длинные очереди женщин и детей, терпеливо дожидавшихся своих продовольственных пайков. Нехватка всего и вся бросалась в глаза. Лица стали худыми и бледными, что говорило о том, что гражданское население теперь питается жалкими эрзацами.

 

Токио показался мне каким-то больным, и я не сумел быстро выбраться из города. Но не все переменилось. Громкоговорители на углах орали по-прежнему. Больно били по ушам патриотические военные песни и вопли дикторов о несуществующих победах. Все здания были заляпаны плакатами, призывающими людей усердно трудиться и переносить трудности, пока Япония не выиграет войну.

 

Все это больно ударило меня. Я никогда не допускал мысли, что увижу свой народ таким жалким и униженным.

 

Несколько минут я простоял перед дверью дядиного дома. Внутри кто-то играл на пианино… это могла быть только Хацуо. Впервые за много месяцев я слушал музыку.

 

Затем музыка стихла, и я постучал в дверь. Я услышал, что навстречу мне бежит Хацуо.

 

Ее улыбка показалась мне лучом солнечного света. «Сабуро! Как я рада тебя видеть!» – воскликнула она. Несколько мгновений она смотрела мне в глаза, а потом тихо произнесла: «Мы все молились за твое возвращение, Сабуро. И нам повезло. Ты снова вернулся и теперь ты уже офицер».

 

Знакомый дом был все тем же самым. Это был мой дом, более гостеприимный, потому что здесь была Хацуо. «Ты выглядишь прекрасно, ты самая красивая женщина из всех, что я видел за много месяцев. Но почему ты так нарядилась? Ты прямо-таки сияешь», – улыбнулся я. Она была одета в красивое кимоно, каждая линия которого подчеркивала изящество ее фигуры.

 

Хацуо рассмеялась. «Сабуро, иногда ты становишься дураком! Неужели ты не понял, что это особый случай? Я хранила его, чтобы встретить тебя, терпеливо ждала, когда ты станешь кадровым офицером. – Она улыбнулась. – Смотри, видишь эти рукава? Я должна извиниться за это кимоно, мой дорогой кузен». И действительно, рукава кимоно были подрезаны на половине длины.

 

«Правительство приказало отрезать длинные рукава, – весело крикнула она и, кружась, пролетела по комнате, вытянув руки перед собой. – Ты ведь знаешь, что длинные рукава опасны при пожаре!»

 

Я улыбнулся ей. «Хацуо, а где все остальные? Они дома?» – поинтересовался я.

 

Она покачала головой. «Только я осталась встретить тебя. Отца не будет до конца дня. Он вступил добровольцем в рабочий отряд и проходит подготовку в армейском корпусе резервистов, который размещен в соседней высшей школе. Митио работает на заводе круглые сутки».

 

Ее лицо потемнело. «Матери тоже нет, Сабуро. Она пытается купить что-нибудь для тебя… на черном рынке. Она хочет найти для тебя что-нибудь особенное!»

 

Я уставился на Хацуо. Если мою тетю схватят, у нее могут быть серьезные неприятности с полицией. «Почему она сделала это? Неужели она не знает, что с ней может случиться?» – прошептал я.

 

«Я знаю, я все знаю, Сабуро, но она так хотела получше встретить тебя!»

 

Я покачал головой. «Будем надеяться, что все обойдется. Я должен был сказать ей, что теперь никто из солдат не идет в гости, не захватив с собой еды». Я достал свою коробку с пайком, а также подарки, которые я приобрел на почте в Йокосуке.

 

Хацуо была потрясена. Обычно никто не приносит домой туалетные принадлежности в качестве подарков. Она лишь промолвила: «Спасибо, Сабуро. Сегодня такие времена… спасибо».

 

И тут она быстро переменила тему разговора: «Проходи и садись, Сабуро. А теперь расскажи, что с тобой происходило в последнее время? Что случилось на Иводзиме? Мы ничего не слышали по радио, кроме того, что на Сайпане шли жестокие бои».

 

Я чуть не проглотил язык. Нам строжайше запретили рассказывать о том, что происходило на Иводзиме. Катастрофа, которая постигла нас, считалась строжайшим военным секретом. Поэтому никто, кроме военных, не должен был знать, что случилось там в действительности.

 

Я сразу перескочил на другое, начав рассказывать о новых перехватчиках, которые я испытывал. «Если у нас будет достаточное количество этих новых истребителей, мы сможем переломить ход войны. Они имеют потрясающую скорость, а их 4 пушки могут уничтожить в считанные секунды любой самолет». Впрочем, я понимал, что это не совсем так. Если будут продолжаться аварии на учебных аэродромах и курсанты будут разбиваться каждый день, к тому времени, когда начнутся воздушные бои, у нас останется слишком мало драгоценных новых самолетов.

 

Пролетели полчаса, а мы говорили о чем угодно, только не о том, что меня интересовало. Я искоса поглядывал на Хацуо, изучая ее профиль, следил, как она говорит, видел ее сияющие глаза. Я наслаждался движениями ее рук и ее походкой, любовался ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась.

 

Я разговаривал с Хацуо, но при этом не обращал никакого внимания на ее слова. Я любил ее и желал высказать, что я чувствую. Я больше не хотел таить все это внутри себя. Более 2 месяцев назад, когда всего лишь минуты отделяли меня от вечности, когда Иводзима растаяла на горизонте и передо мной возникло лицо Хацуо, я поклялся, что если каким-то чудом останусь жив, то расскажу ей о своих чувствах.

 

А теперь… Я не мог! Ничего не изменилось. Я все еще пилот, хотя и получил офицерское звание. Я прекрасно знал, что мне придется снова участвовать в боях, и горящие «Зеро», сбитые пулеметами «Хеллкэтов», навсегда остались в моей памяти. Я знал, что сейчас все против меня, и в одной из ближайших битв я сам окажусь в истребителе, падающем за землю, корчась в пламени.

 

Но совершенно внезапно она прервала меня. «Сабуро, ты знаешь, что Фудзико-сан вышла замуж?»

 

Я об этом не подозревал. «Когда все закончилось, Фудзико-сан вышла за летчика. Летчика! Такого же, как ты», – подчеркнула Хацуо.

 

Я попытался было вставить словечко, но она продолжила: «Сабуро, почему ты до сих пор не женат? Ты больше не юноша, ведь тебе уже 27 лет. Ты кое-чего добился. Сейчас ты офицер. Ты должен взять себе жену».

 

«Но говорю тебе, Хацуо, я так и не встретил женщину, которую полюбил бы!» – запротестовал я.

 

«Ты не любил Фудзико-сан?»

 

Я не знал, что ответить. В воздухе повисла неловкая тишина. Хацуо прошлась по комнате и включила радио, настроившись на передачу симфонической музыки. Музыка помогла снять возникшую неловкость.

 

Она вернулась и снова села рядом со мной. Слегка улыбнулась. «Хорошо. Тогда мы порекомендуем тебе, Сабуро, несколько молодых женщин в твоем вкусе».

 

Хацуо заставила меня почувствовать себя неловко. Она не отворачивалась, а смотрела мне прямо в глаза. Я заволновался и пробовал сказать что-то, но сразу запнулся.

 

Тогда я быстро поднялся и подошел к окну, выглянув наружу. Прекрасные цветы исчезли, их заменили овощи. Многозначительная перемена.

 

«Есть много женщин, таких же красивых, как Фудзико-сан, Сабуро», – сказала Хацуо. Она подошла ко мне и остановилась прямо у меня за спиной.

 

«Хацуо! – крикнул я, стремительно поворачиваясь. – Я не желаю больше об этом говорить. Пожалуйста! – Мой взрыв удивил ее. – Мы говорили об этом много раз. Но ведь ничего не изменилось! Ничего! Я летчик, ты это понимаешь? Каждый раз, когда я взлетаю, существует опасность, что я больше не вернусь! Каждый раз! Раньше или позже это случится. Раньше или позже!»

 

Я был расстроен и смущен. Почему она в очередной раз говорит о женитьбе? Я ненавидел сам себя за то, что говорю, и я ненавидел себя за то, что не смею сказать о том, что чувствую.

 

Я постарался объяснить: «Сегодня любой пилот ждет, когда его убьют, Хацуо. Наше везение закончилось. Все наше умение теперь ничего не значит».

 

 «Ты говоришь, как ребенок, Сабуро. – В ее глазах полыхнул гнев. Она говорила так тихо, что я едва различал ее слова. – Ты болтаешь сущий вздор и просто не понимаешь, что за чушь ты несешь. Ты совершенно не знаешь женское сердце».

 

В отчаянии она воздела руки. «Ты говоришь о полетах и о смерти, Сабуро! И не говоришь ни о чем другом. Ты не говоришь о жизни!»

 

Она отошла и резким движением выключила радио. Не замечая меня, Хацуо села за пианино и начала медленно перебирать клавиши.

 

Я онемел. Несколько минут я тупо смотрел в одну точку, не в силах произнести ни слова. Наконец я обрел голос. «Хацуо, я… я не знаю. Может быть, если… Это моя ошибка, но что я могу сделать, пока мы воюем? Почему ты всегда говоришь об этом?»

 

Я продолжал: «Мне достаточно видеть тебя здесь, в этом доме. Я хочу… Я не знаю… – Я замялся. – Все, что я знаю точно – я хочу быть уверен, что ты будешь жить долго и счастливо».

 

Она резко бросила пальцы на клавиши и повернулась. «Я не хочу жить долго! Зачем мне долгая жизнь, если… – она положила руку на сердце, – если здесь пусто. Никто из нас не будет жить вечно. Хотя бы это ты понимаешь, Сабуро?»

 

Ее гнев удивил меня. Она пылко произнесла: «Женщина может быть счастлива, только если живет с любимым мужчиной. Даже если это будет всего несколько дней».

 

Она опять раздраженно отвернулась, вымещая свой гнев на пианино. Я стоял, оцепенев, не понимая, что сейчас нужно говорить или делать.

 

 

Глава 30

 

27 октября, через 10 дней после того, как первый американский солдат высадился на Филиппинах, Императорская ставка выпустила следующее историческое коммюнике:

 

 

«25 октября 1944 года в 10.45 в 30 милях на юго-восток от острова Сулауан, Филиппины, отряд «Сикисима» Корпуса специальных атак камикадзэ сумел произвести внезапную атаку против вражеского оперативного соединения, включающего 4 авианосца. 2 самолета специальных атак вместе спикировали на один авианосец, вызвав большие пожары и взрывы, что, вероятно, привело к гибели корабля. Третий самолет спикировал на другой авианосец, вызвав огромный пожар. Четвертый самолет спикировал на крейсер, вызвав ужасный взрыв, вскоре после которого корабль затонул».

 

 

Таким было громогласное появление камикадзэ. Первой самоубийственной операцией командовал лейтенант Юкио Секи, который вылетел во главе 5 «Зеро», каждый из которых нес 250-кг бомбу. Сам Секи был пилотом-бомбардировщиком, который имел менее 300 часов налета. Остальные пилоты были ничуть не опытнее. Однако из всей пятерки только один самолет промахнулся по цели.

 

Пилотов-камикадзэ сопровождали 4 истребителя «Зеро». Позднее я узнал, что группой сопровождения командовал мой друг Хироёси Нисидзава, который к этому времени стал уоррент-офицером. Нисидзава умело уклонился от столкновения с более чем 20 «Хеллкэтами» и провел свои 9 самолетов сквозь сильную грозу к вражескому флоту.

 

После того как 5 камикадзэ спикировали на цель, Нисидзава благополучно вернул свое звено прикрытия на авиабазу Мабалакат на острове Себу и доложил о потрясающем успехе операции.

 

Буквально все морские летчики начали говорить об этой беспрецедентной атаке. В ходе ее были получены невероятные, которые резко отличались от катастрофического провала на Иводзиме. Как летчик-истребитель,я никогда не одобрял самоубийственных атак, однако нельзя было отрицать, что американский флот у Филиппин получил сильнейший удар. Даже я был вынужден признать, что таранные атаки стали нашим единственным средством борьбы с американскими кораблями.

 

С этого дня слово «камикадзэ» приобрело совершенно новое значение. Мы знали, что каждый раз, когда самолеты камикадзэ отрываются от земли, наши летчики идут на смерть. Многие из них так и не долетели до цели. Их сбивали вражеские перехватчики, их уничтожал шквал зенитного огня с американских кораблей.

 

Но те, кто прорвался сквозь все преграды, пикировал с неба подобно ангелу мщения. Иногда у самолета были оторваны крылья, иногда он был весь охвачен пламенем, и все равно они таранили цель. Один за другим, иногда парами, часто шестерками и даже десятками, они в последний раз с ревом проносились по взлетной полосе и улетали к своей цели.

 

Камикадзэ придали нам новую силу. Их эффективность была совершенно очевидной. Вражеские военные корабли и транспорты, до сих пор неуязвимые для наших атак из-за своей колоссальной огневой мощи, теперь превращались в пылающие костры, оглашаемые истошными криками людей. Камикадзэ вспарывали авианосцы от носа до кормы, потопив их больше, чем все наши остальные системы оружия. Они раскалывали на куски крейсера и эсминцы, беря с противника страшную плату.

 

Противнику казалось, что наши люди совершают самоубийство, что они бесполезно отдают свои жизни. Вероятно, американцы и другие жители стран Запада так до конца и не сумеют понять: наши люди не считали, что они бесполезно отдают свои жизни. Более того, началось массовое вступление добровольцев в корпус камикадзэ.

 

Это не было самоубийство! Эти люди, молодые и старые, погибали не напрасно. Каждый самолет, который врезался во вражеский корабль, был ударом в защиту нашей страны. Каждая бомба, которую камикадзэ доставлял в топливные цистерны гигантского авианосца, означала гибель множества людей и уничтожение множества самолетов, которые уже никогда не смогут бомбить нашу родину.

 

Эти люди имели веру. Они верили в Японию и наносили удар ради нее своими жизнями. Это была дешевая цена: жизнь одного человека за жизни сотен или даже тысяч. Наша страна больше не могла поддерживать свою силу обычными атаками. Мы больше просто не обладали достаточной для этого мощью. И люди, каждый из них, совсем не умирали. Их душа возрождалась заново.

 

Но, как это уже было не раз, всё это было слишком мало и слишком поздно. Даже огромные потери, которые наносили камикадзэ, не могли остановить чудовищную мощь, собранную американцами. У них было слишком много кораблей, самолетов, пушек и людей.

 

Вероятно, наши летчики, поднимавшиеся в небо в последний раз, сознавали это. Трудно поверить, что те люди, которые летели в качестве камикадзэ, не осознавали безнадежности военного положения Японии.

 

Однако они не размышляли и не колебались. Они поднимали в воздух свои нагруженные бомбами самолеты и умирали за свою страну.

 

Но были и другие события, которые имели зловещее значение для нашего народа.

 

1 ноября 1944 года впервые над Токио пролетел огромный бомбардировщик В-29, стартовавший с новой базы на Сайпане. В этот ужасный момент население столицы поняло, что теперь оно находится в руках противника. Было совершенно ясно, что этот бомбардировщик – не более чем разведчик, однако он прокладывает путь другим, которые появятся вскоре. «Сверхкрепость» лениво кружила над Токио, а перехватчики армии и флота отчаянно пытались набрать высоту, чтобы атаковать ее. Однако они так и не сумели приблизиться к американскому самолету на расстояние выстрела.

 

5 ноября, а потом и 7 ноября В-29 с Сайпана снова посетили Японию. Снова и снова наши истребители поднимались в воздух, пытаясь набрать ту высоту, на которой летел американский самолет. Высшее командование задыхалось от гнева и проклинало пилотов за то, что они действуют слишком неуклюже. Генералы вопили: «Один самолет! Один самолет, а вы ничего не можете сделать!»

 

Они просто не понимали трудности, связанные с попытками перехватить «Сверхкрепость» на такой высоте. Прежде всего, наши истребители не имели достаточной скороподъемности, чтобы набрать 30000 футов за те несколько минут, которые пройдут с момента объявления воздушной тревоги до исчезновения бомбардировщика. Даже если они успевали набрать высоту 6 миль, наши пилоты сомневались, что смогут перехватить В-29, имевший потрясающую скорость.

 

В декабре противник нанес давно ожидавшийся удар. Токио, Осака, Нагоя, Йокогама и другие крупные города нашей страны заполыхали под ударами многочисленных волн бомбардировщиков. Особое внимание противник уделял авиастроительным заводам, уничтожая их один за другим. И очень часто производство новых истребителей останавливалось, не успев начаться. Становилось все труднее находить запасные части к старым.

 

История чудовищных налетов на города Японии с использованием зажигательных бомб описана в мельчайших деталях, она хорошо известна всему миру.

 

«Сверхкрепости» прилетали по ночам, и большинство японских пилотов беспомощно сидели на земле, проклиная нехватку ночных истребителей и свою неподготовленность к ночным боям. Исключая несколько истребителей, которые могли лишь побеспокоить ночных налетчиков, вражеским самолетам мог помешать только зенитный огонь.

 

Мы проигрывали повсюду. Мы повсюду были вынуждены отступать. Наши авиационные части были перемолоты в порошок. Самолеты падали на землю целыми стаями, пилоты гибли уже не по одиночке, а десятками. К середине января мы оказались неспособны далее защищать Филиппины. Мы потеряли буквально все самолеты, находившиеся на архипелаге. Они были либо сбиты в воздухе американскими истребителями, либо сожжены на земле, либо погибли в ходе специальных атак, которые продолжались, пока у нас еще оставались самолеты.

 

Но теперь нас уже не интересовала оборона Филиппин, перед нами встал вопрос защиты самой Японии. Мы знали, что В-29 при всей их ужасающей способности уничтожать целые города были еще не последней угрозой. Вскоре появятся новые самолеты, причем в огромных количествах.

 

20 января Императорский Флот сформировал новый истребительный полк – последний за войну – в Мацуяме на острове Сикоку. Когда я был переведен на новую авиабазу, то встретил там капитана 2 ранга Накадзиму, назначенного заместителем командира. Он покинул Филиппины вместе с 50 летчиками-истребителями, чтобы помочь сформировать новую часть. Это был необычный авиаполк, в нем собрали лучших летчиков Японии. Командиром был назначен капитан 1 ранга Минору Гэнда, который считался одним из самых блестящих японских морских стратегов.

 

Накадзима был единственным человеком, которого я знал лично. Когда появилась возможность, я пришел в его кабинет, чтобы расспросить о людях, вместе с которыми мы сражались в прошлом. Он ошарашил меня сообщением о гибели Нисидзавы.

 

«Он погиб 26 октября при самых прискорбных обстоятельствах, через день после первой атаки камикадзэ.

 

Нисидзава вызвался добровольцем участвовать в атаке камикадзэ на второй день операции, после того как вернулся во главе группы сопровождения первой группы камикадзэ. Он сказал мне, что предчувствует свою скорую смерть. Это было странно. – Накадзима вздохнул. – Но Нисидзава настаивал, что его одолевают предчувствия. Он был уверен, что ему осталось жить всего несколько дней.

 

Но я запретил ему это. Пилот с такими способностями гораздо полезнее для своей страны в кабине истребителя, находящегося в воздухе, а не пикирующего на вражеский авианосец, хотя он неоднократно просил разрешить ему это».

 

Накадзима рассказал, что к самолету Нисидзавы подвесили 250-кг бомбу, и в кабину сел морской летчик 1 класса Томисаку Кацумата. По крайней мере, Нисидзава мог чувствовать удовлетворение – его самолет выполнил ту задачу, ради которой он хотел лететь сам. Кацумата спикировал на палубу американского авианосца возле пролива Суригао и взорвал топливные баки самолетов, подготовленных к взлету, превратив авианосец в пылающую топку.

 

В тот же самый день Нисидзава вместе с несколькими пилотами вылетел на невооруженном транспортном самолете DC-3 на авиабазу Кларк, где они должны были забрать новые истребители «Зеро». Рано утром 26 октября самолет вылетел из Мабалаката, и больше о нем не слышали.

 

Накадзима мрачно добавил: «Могла случиться только одна вещь. Его самолет перехватили «Хеллкэты», которые действовали в этом районе. Невооруженный и тихоходный старый самолет не имел никаких шансов. Скорее всего, его сбили где-то над Себу. Я все еще с трудом в это верю, Сабуро, что такой великий пилот погиб подобным образом. Беспомощный, не способный сражаться…»

 

Сказать было нечего. Теперь погиб Нисидзава. Дьявол, наводивший ужас на вражеские самолеты над Лаэ и Рабаулом, ушел по той же самой бесконечной дороге, что и Сасаи, Ота и многие другие.

 

Накадзима добавил: «В любом случае, Нисидзава на Филиппинах сражался еще более упорно, чем раньше. Он даже бросил считать свои победы в воздухе!

 

Это было похоже на Нисидзаву. Накадзима был уверен, что Нисидзава сбил более 100 вражеских самолетов. Ни для него, ни для меня, ни вообще для всех, кто знал этого человека и сражался рядом с ним, не было никаких сомнений: Нисидзава – величайший японский ас, пилот, обладающий непревзойденными умением и талантом. И он погиб в невооруженном транспортном самолете. Сообщение о его смерти странно подействовало на меня. Я вернулся в свою комнату и взял карандаш и бумагу. Если уж мне суждено умереть, то я все-таки скажу Хацуо все, что я хотел, но никак не решался.

 

Я написал: «Я снова вернулся в строй. С этого дня мы будем сражаться при самом тяжелом соотношении сил. Сегодня я услышал, что мой близкий друг Хироёси Нисидзава погиб на Филиппинах. Нисидзава был величайшим японским асом. Если уж он встретил свой конец, то я, потерявший один глаз, наверняка вскоре последую за ним.

 

Вероятно, это письмо будет последним, которое я пишу тебе. Это невозможно передать словами, Хацуо. Но я не могу ждать больше и должен сказать тебе то, что уже давно собирался.

 

Когда мы говорили в последний раз, ты сказала, что я не понимаю женское сердце. Ты не права, Хацуо. Ты совершенно не права.

 

Ты помнишь, как мы были детьми? Это было чудесное время, полное радости и смеха. Ты и я жили, как брат и сестра, и даже тогда были очень привязаны друг к другу.

 

И сейчас я хочу сказать тебе, Хацуо, что ты для меня самый близкий человек на земле. Сейчас я твердо уверен, что ты всегда была моей единственной любовью. Может быть, не стоило писать этого, потому что я хотел бы тебе сказать все это совсем не так, но ты всегда была в моем сердце. Я не знаю, когда я впервые понял это совершенно точно.

 

Я люблю тебя, Хацуо, я глубоко люблю тебя. Я старался никак не показать этого, что было самой трудной задачей в моей жизни… не сделать того, что мне очень хотелось. Я люблю тебя. Я так долго ждал возможности сказать это! Война поставила между нами высокий барьер. Я понял это и никогда не показывал своих чувств. Эту любовь я хранил глубоко в своем сердце.

 

Ведь, в конце концов, мы кузены. Может быть, будет лучше для нас обоих, что мы так и не сможем пожениться. Но сейчас я просто обязан сказать всё. Я молюсь только об одном, любимая. Чтобы ты жила долго и как можно более счастливо».

 

На следующий день началась интенсивная боевая подготовка. Пилоты радостно завопили, когда увидели десятки новых сверкающих истребителей, стоящих на летном поле. Это были «Сидэны», которые я не так давно испытывал. Летчики оживились, когда ознакомились с этими истребителями. Скорость! Четыре пушки! Броня! Огромная скороподъемность! Скорость пикирования! Маневренность!

 

Все это было, и все это совместилось в одном самолете. Это уже не был несчастный «Зеро», уступавший по всем параметрам «Хеллкэту». Пилоты не могли дождаться, когда они вернутся в воздух. Они желали узнать все, на что способен новый истребитель. Моральный дух сразу взлетел до невиданных высот. «Подайте сюда «Хеллкэты»!» – закричал кто-то. Они снова ощутили запах крови.

 

Большинство летчиков нового авиаполка были ветеранами многих боев. Среди них были настоящие асы. Это была элита истребительных частей Императорского Флота, которая наконец-то получила новые самолеты. Несмотря на то, что требовались добровольцы для укомплектования частей камикадзэ, эти люди представляли собой самое сильное воздушное оружие Японии. Поэтому капитан 2 ранга Накадзима с ходу отвергал любые просьбы о переводе в части камикадзэ.

 

Прошли 10 дней, а я так и не получил ответа на свое письмо от Хацуо. Я не понимал, почему она не отвечает. Но я ничего не мог поделать. Я не мог позволить личным чувствам помешать мне исполнять свой долг, особенно сейчас. На двенадцатый день после того, как я отправил письмо, я читал лекцию новым пилотам по тактике воздушного боя. Когда класс заполнился, пришел ординарец и сообщил, что ко мне прибыли два посетителя. Я сразу отправился в комнату для гостей.

 

Оказалось, что меня ждут Хацуо и ее мать. Как только я вошел в комнату, Хацуо поднялась со стула и тихо сказала: «Я приехала, Сабуро, что стать твоей женой».

 

Я замер, словно громом пораженный.

 

«Если ты готов умереть, Сабуро, то и я тоже. Если у нас остались недели или даже дни, мы должны прожить их вместе. И пусть с нами будет бог».

 

«Хацуо!» – вскричал я. Это было невозможно! Это неправда! Я просто не вынесу такого счастья!

 

Затем заговорила моя тетя: «Сабуро, я не вижу причин, по которым вы с Хацуо не можете пожениться. То, что вы кузены, не должно вам мешать. Вы оба совершенно здоровы физически и психически. Моя дочь хочет – и я тоже – чтобы свадьба состоялась немедленно».

 

Радость переполняла меня. Но прежде, чем состоится свадьба, следовало написать моей матери и попросить у нее разрешения, так как она была самой старшей в нашей семье. В ответном письме мать благословила нас и выразила сожаление, что не сможет присутствовать на церемонии. Железные дороги на Кюсю были разрушены бомбежками, и проехать по ним было невозможно. Она попросила тетю позаботиться обо всем необходимом.

 

Когда я впервые прибыл в Мацуяму, президент большой авиастроительной фирмы предоставил мне просторную комнату в своем доме. Он сказал мне, что следил за мной с того дня, как я сбил свой первый самолет в Китае, и желал бы, чтобы я жил вместе с его семьей. Я отклонил его предложение, но не потому, что не мог принять столь благородный дар, а по совершенно иным причинам. Я чувствовал бы себя неловко, проживая в царских условиях, когда люди, с которыми я летаю, ютятся в жалких бараках.

 

Однако теперь мне требовалась комната, чтобы разместить там Хацуо. Изрядно смущенный, я сообщил капитану 2 ранга Накадзиме о своем намерении жениться. Он расплылся в широчайшей улыбке и приказал мне стоять на месте и не сметь двигаться. Накадзима схватил телефон и тут же позвонил лично президенту компании. Переговорив, он сообщил, что я могу переезжать, как только состоится свадьба. Накадзима знал о благородном предложении промышленника и теперь отказался даже выслушать мои возражения.

 

Мы с Хацуо поженились вечером 11 февраля 1945 года, в День Основания Японии. Церемония была скромной. На ней присутствовали только моя тетя и семья президента компании. Мы хотели собрать летчиков полка, но в последний момент от этих планов пришлось отказаться, так как вечером объявили воздушную тревогу. Все летчики находились в кабинах самолетов, готовые взлететь, пока шла свадебная церемония. Мы никак не ожидали, что нашим свадебным маршем станет пронзительный вой сирен воздушной тревоги.

 

После церемонии мы с Хацуо прошли по затемненным улицам в синтоистский храм. Там мы преклонили колени и сообщили богам о нашей свадьбе.

 

Ни о каком медовом месяце при подобных обстоятельствах не могло быть и речи. В следующее воскресенье мы пригласили 50 пилотов полка на небольшой обед. Они громко смеялись, когда я рассказал о «Марше Сирен» в ночь церемонии. Этот скромный праздник более чем компенсировал нашу скромную свадебную ночь. Многие пилоты прихватили с собой свои музыкальные инструменты, гитары и аккордеоны, и с некоторым запозданием исполнили торжественный свадебный марш. Я был самым счастливым человеком в мире. Пилоты громко восхищались красотой моей молодой жены. Это был просто чудесный вечер.

 

Моя тетя удивила всех нас. Она съездила в отдаленную деревню и каким-то чудом сумела купить там немного продовольствия. 50 человек поужинали с огромным аппетитом. Праздник затянулся до глубокой ночи. Летчики собирались группами и громко пели одну песню за другой в нашу честь. Хацуо подыгрывала им на пианино. Те, у кого были инструменты, собрались вокруг нее, образовав импровизированный оркестр.

 

Это были самые счастливые часы в моей жизни. Я был пьян от счастья. Все, что происходило со мной ранее, теперь казалось малозначащим. Оно было просто ничтожным по сравнению с огромным счастьем и радостью, заполнившими меня.

 

Я не мог оторвать глаз от Хацуо. Она была необычайно красива, настоящая принцесса из сказок, сияющая и прекрасная. Она была моей женой.

 

 

Глава 31

 

В марте 1945 года произошла неслыханная вещь. Впервые в истории японский флот отступил от неписаной традиции, и в приказе была объявлена благодарность двум летчикам-истребителям. Только совершенно критическая военная ситуация могла подтолкнуть императорскую ставку на такой шаг. Благодарность была объявлена морскому летчику 1 класса Соити Сугита и мне. Мы оба служили в авиаполку «Мацуяма», и таким способом командование намеревалось поднять моральный дух летчиков.

 

Сугита, которому исполнилось 24 года, был блестящим пилотом. Он воевал, в основном, на Труке и на Филиппинах и претендовал на уничтожение примерно 120 вражеских самолетов. 20 января 1945 года он вернулся в Японию.

 

Однако эта цифра представляется значительно завышенной, поэтому лично я считаю, что он одержал около 80 побед. Сугита рассказал мне, что многие его победы должны считаться «вероятными» и не были подтверждены, так как боевая обстановка не позволяла провести тщательную проверку. Большинство столкновений происходило, когда Сугита защищался от многочисленных вражеских истребителей, поэтому он не имел возможности проследить, куда именно упал подбитый самолет, сгорел ли он в воздухе, или пилот выпрыгнул с парашютом. В то время мы не имели фотопулеметов, что серьезно мешало пилотам, которые хотели получить доказательства уничтожения цели.

 

Когда страна выигрывает войну, принимаются все меры, чтобы проверять и перепроверять заявления пилотов, как делалось у нас во время первых боев в долине Морсби. Но когда ситуация ухудшается, и война в воздухе превращается в оборону против превосходящих сил противника, точность донесений неизбежно страдает. Однако никто не думал оспаривать великолепное летное мастерство Сугиты. Проследив за ним в бою, я пришел к убеждению, что он может считаться равным такому асу, как Нисидзава, а может быть, и превосходит его.

 

Сугита продемонстрировал свое великолепное мастерство самым эффектным образом, когда 19 марта полк «Мацуяма» перехватил вражеские авианосные истребители во время налета на военно-морскую базу Куре. Перед этим налетом Япония уже несколько раз подвергалась ударам авианосных самолетов, и каждый раз они не встречали никакого сопротивления.

 

Но в этот день все сложилось иначе, хотя сначала американские пилоты об этом не подозревали. Радисты в Мацуяме внимательно слушали переговоры вражеских пилотов, которые приближались с юга. Можно было подумать, что они находятся в 1000 миль от зоны военных действий, так как они открыто обсуждали тактику атаки и свой строй.

 

В Мацуяме имелись около 40 истребителей, и все они немедленно были подняты в воздух. «Сидэны» должны были пройти крещение огнем именно в составе нашего полка. Они начали описывать широкие круги, держась чуть выше той высоты, на которой собирались лететь американцы. 60 пилотов, в том числе и я сам, остались на земле, потому что не хватало самолетов. Я имел великолепный обзор, находясь на башне управления полетами, с которой в бинокль видел все самолеты.

 

Бой начался в тот момент, когда «Хеллкэты» показались рядом с аэродромом. 2 звена «Сидэнов», которые имели преимущество в высоте около 1500 футов, спикировали на них. Сугита летел вниз, словно камень. Выходя из пике, он развернулся и всадил в «Хеллкэт» очередь. 4 пушки сразу доказали свою эффективность. Из мотора истребителя полыхнул огонь, и он задергался, явно потеряв управление. Сугита отвернул в сторону и устремился на второй «Хеллкэт», обстреляв фюзеляж и кабину. Американский истребитель закувыркался и рухнул в море. Теперь уже третий истребитель мчался на Сугиту. Но наш пилот не дал ему ни малейшего шанса. Его истребитель бросился вверх, перевернулся через крыло и выполнил изящную дугу на пикировании. «Хеллкэт» просто разлетелся на куски.

 

Истребитель Сугиты помчался дальше, направляясь к тому месту, где кипела основная схватка. Это было потрясающее зрелище. Все на земле смеялись и кричали, когда «Хеллкэты» один за другим падали вниз. Вернулись старые времена! «Хеллкэты» сражались за свою жизнь. Судя по всему, появление истребителей «Сидэн», которые были значительно быстроходнее «Хеллкэтов», имели более высокую скороподъемность и огневую мощь, которые пилотировались лучшими летчиками Японии, стало для вражеских пилотов полной неожиданностью.

 

Через час торжествующий Сугита вернулся на аэродром, всячески восхваляя свой новый самолет. Он заявил, что наверняка сбил 4 вражеских самолета (это подтвердили другие пилоты) и еще 3 вероятно сбил. Сугита безостановочно расхваливал «Сидэн». Он говорил, что если бы не кончились боеприпасы, то наверняка сбил бы еще несколько самолетов.

 

Но успех авиаполка «Мацуяма» оказался всего лишь искрой во мраке. Больше нигде над всей Японией наши летчики не сумели одержать победу. «Хеллкэты» сметали все на своем пути, и наши успехи оказались единственными потерями, которые понесли американцы. Позднее мы получили копии американских донесений об этом бое, в которых с удивлением отмечались высокие летные характеристики истребителя «Сидэн». Американские пилоты были потрясены способностью нового самолета выдерживать серьезные повреждения от огня тяжелых пулеметов «Хеллкэтов».

 

Однако буквально в течение месяца наш полк получил несколько болезненных ударов, граничащих с катастрофой. Погиб величайший из японских асов Соити Сугита. Авиаполк «Мацуяма» был переброшен в Каною на юг Кюсю, чтобы бороться с американскими самолетами, поддерживавшими высадку на Окинаву. 17 апреля совершенно внезапно большая группа вражеских истребителей атаковала наш аэродром. Мы заметили их на высоте 12000 футов, когда они уже начали пикировать. Нас застигли врасплох. Очевидно, вражеские «Корсары» и «Хеллкэты» прилетели с авианосцев, действующих в районе Окинавы. В Каное не было радара, поэтому противник уже начал атаку, когда прозвучала воздушная тревога.

 

Над командным пунктом трепетал на ветру флаг, означавший: «Взлететь и сражаться». Несколько пилотов побежали к самолетам, но капитан 1 ранга Гэнда заорал, чтобы они прятались в укрытия. Было уже явно поздно пытаться взлететь.

 

Но его приказ не услышали 3 человека: Сугита, Сёдзи Мацумара и еще один пилот. Они заметили вражеские самолеты еще до того, как была объявлена тревога, и бросились к своим истребителям. Хотя «Хеллкэты» и «Корсары» уже проносились над аэродромом, Сугита со своим ведомым и Мацумара начали выруливать на взлет. 2 вражеских истребителя пристроились прямо за ними. Ведомый Сугиты погиб первым. Колеса «Сидэна» едва оторвались от земли, как «Корсар» выпустил по нему длинную очередь. «Сидэн» бросило в сторону под ударом струи тяжелых пуль, он перевернулся через крыло, врезался в землю и взорвался со страшным грохотом.

 

Через несколько секунд в атаку вышел второй американский истребитель. Его трассы распороли воздух. Я с ужасом следил, как пули взбивают пыль, продвигаясь поперек взлетной полосы, и настигают истребитель Сугиты, который бежал по ней. У Сугиты не было вообще никаких шансов, так как он даже не оторвался от земли.

 

В следующее мгновение вражеская очередь попала в бак «Сидэна», и истребитель взорвался, превратившись в огненный шар. Пламя и дым окутали все еще двигающийся самолет, но в кабине никто не шевелился. Я не верил своим глазам. Величайший японский пилот, сбивший несколько десятков самолетов, погиб у меня на глазах.

 

Уничтожение самолета Сугиты спасло жизнь Мацумаре. Густое облако дыма, которое тащилось за горящим истребителем, окутало самолет Мацумары и укрыло его от противника. (Сегодня Сёдзи Мацумара летает на реактивном истребителе F-86 «Сейбр» в новых японских ВВС. Он закончил войну, имея на своем счету 6 сбитых «Корсаров» и «Хеллкэтов».)

 

Это были ужасные дни. Лучшие асы Японии гибли один за другим под огнем американских пулеметов. Через 2 месяца после Сугиты встретил свою смерть Кинсукэ Муто, который сражался вместе со мной на Иводзиме. Муто одержал в воздухе 35 побед. Лучше всего его талант и бесстрашие характеризует то, что ему официально засчитали 4 сбитых В-29.

 

Муто блестяще воевал весной 1945 года, когда находился в Йокосуке. 26 февраля стало его звездным днем, когда он на устаревшем «Зеро» атаковал 12 «Корсаров», обстреливавших Токио. Муто взлетел с авиабазы Ацуги и сразу врезался во вражеский строй. Изумленные американские пилоты шарахнулись в разные стороны от одиночного «Зеро». 2 «Корсара» рухнули на землю, охваченные пламенем, прежде чем враги начали охоту за Муто. В жестокой, почти невероятной схватке, которая происходила над Ацуги и Йокосукой, Муто запутал противников фантастическим исполнением фигур высшего пилотажа. Несмотря на свои отчаянные усилия, «Корсары» не сумели поймать японский истребитель на прицелы. Постоянно атакуя, едва не тараня врага, Муто заставил «Корсары» думать о собственной шкуре, а не о победе. Он сумел сбить еще 2 самолета. Наконец у него кончились боеприпасы, и он вышел из боя.

 

Через 4 месяца он погиб. В июне его перевели на Окинаву, причем Муто по-прежнему летал на старом «Зеро». В последний раз его видели, когда он атаковал тяжелый бомбардировщик «Либерейтор» возле Якусимы. Как потом сообщили наши пилоты, Муто приблизился к нему вплотную и всадил несколько очередей в четырехмоторный бомбардировщик. Он так и не заметил «Мустанг», который на огромной скорости спикировал на него. Американская очередь отрубила правое крыло «Зеро».

 

Едва мы оправились от шока, вызванного гибелью Муто, как всех нас потрясла гибель еще одного величайшего аса. Лейтенант Наоси Канно из авиаполка «Каноя» тоже погиб в районе Якусимы в горящем истребителе. Канно был особенно знаменит, благодаря своим успехам в борьбе с В-17 на юге Тихого океана. Из его 52 подтвержденных побед не менее 12 были одержаны над «Летающими Крепостями». Он первым из пилотов начал пикировать на «Крепости» спереди и обстреливал их во время лобовой атаки. Позднее пилоты Люфтваффе выяснили, что это самый надежный способ борьбы с мощными самолетами.

 

Теперь к печальному списку – Сасаи, Ота, Нисидзава и другие – добавились новые имена великих – Канно, Муто, Сугита.

 

Мне запрещали участвовать в боях, пока я находился в Мацуяме, поэтому у меня оказался самый большой счет из оставшихся в живых пилотов. Капитан 1 ранга Гэнда раз за разом упрямо запрещал мне летать на «Сидэне». Наконец он приказал мне с Хацуо вернуться в Йокосуку. В апреле, повинуясь приказу, приковавшему меня к земле, я вернулся на свою старую базу.

 

 

Глава 32

 

Наше возвращение в Йокосуку превратилось в утомительную, бессонную поездку на поезде продолжительностью 40 часов. Мы останавливались, наверное, раз 20, чтобы выждать на окраинах городов, которые в это время подвергались налету вражеских истребителей и бомбардировщиков. Напряжение утомительной поездки сказалось на Хацуо, которая заметно устала. Но поезд и дальше тащился мучительно медленно. Она не жаловалась, а только сдержанно улыбалась в  ответ на мои встревоженные взгляды. Усталым шепотом она уверяла меня, что все в порядке.

 

Нас поражали руины и бесформенные развалины, которые виднелись буквально в каждом городе, через который мы проезжали. Вокруг каждого вокзала лежали огромные пустыри, черные и обгорелые – результат широкого применения американцами зажигательных бомб. Каждый из этих городов превратился в груды пепла. Ветер поднимал серые вихри и смешивал их с пылью, наполняя воздух горькой смесью. Каждый раз, когда мы выезжали из города, то вздыхали с облегчением. Но уже на следующей станции мы видели то же самое. Наша страна превращалась в развалины, и мне, как пилоту, было совершенно ясно, что мы почти ничего не сможем сделать, чтобы помешать этому опустошению продолжаться и далее.

 

К моему удивлению, большая военно-морская база и порт Йокосука была цела. По какой-то неизвестной причине американцы щадили этот город, хотя бомбардировщики В-29 уже сожгли более 140 провинциальных центров, многие из которых имели гораздо меньшее значение, чем эта морская крепость. Вероятно, это происходило потому, что в Йокосуке не осталось ни одного из огромных линкоров или авианосцев, которые постарались укрыть от вражеских бомб. Я видел только маленькие катера, которые метались по гавани, выписывая замысловатые петли. Моряки проводили специальную подготовку. Они ожидали решающего дня, когда противник высадится на нашу территорию. Это был морской аналог наших камикадзэ. Маленькие катера были набиты взрывчаткой, и экипаж должен был направить суденышко на вражеский транспорт и протаранить его. Снова за это приходилось платить. Но сколько человек погибнет на американском транспорте, если 2 или 3 взрывающихся катера ударят в борта вражеского судна?

 

Флот предоставил нам отдельный маленький домик из 3 комнат рядом с аэродромом Оппама в северной части Йокосуки. Наша жизнь была совсем нелегкой, и Хацуо старалась из выдаваемого скудного пайка приготовить хоть что-то, похожее на еду.

 

Огромные склады в Йокосуке были совершенно пусты, военные вымели оттуда все под метлу. Паек офицеров и рядовых перестал различаться, теперь они питались одинаково скверно. Нам выдавали ровно столько, чтобы мы не умерли с голода. Все магазины и лавочки закрылись из-за отсутствия товаров.

 

Большинство городских учреждений было давно закрыто. Хотя Йокосука не подвергалась бомбардировкам, уничтожившим остальные наши города, она все равно стала мрачной и почти безжизненной. Немногие прохожие, которых еще можно было встретить на улицах, были голодными и оборванными.

 

Все больше бомбардировщиков В-29 участвовало в налетах, они сбрасывали все больше бомб. Эти налеты казались нам еще большим несчастьем, чем даже возможная высадка американцев. С неба на наши города сыпались буквально миллионы зажигательных бомб. Они вызывали такие пожары, подобных которым никто и никогда не видел.

 

Вся Япония была потрясена налетом на Токио, который был проведен ночью 10 марта. Дотла выгорели более 19 квадратных миль города, превратившиеся в черную пустыню. В городе начался огненный шторм, в котором погибли более 130000 человек.

 

Сначала ответственность за перехват этих огромных бомбардировщиков возложили на армию. Но армейские истребители совершенно ничего не смогли добиться. После серии дорогостоящих и провальных попыток остановить «Сверхкрепости» армия перестала даже пытаться это сделать и отвела потрепанные эскадрильи зализывать раны. В-29 безнаказанно хозяйничали в небе, тогда как армейские самолеты были выведены в резерв. Механики хлопотали над истребителями и бомбардировщиками, стараясь привести их в относительно нормальное состояние, чтобы нанести удар в тот день, когда американцы начнут высаживать десант.

 

Теперь вся ответственность за защиту родины была полностью возложена на флот. Каждый день наши истребители поднимались в воздух, чтобы сразиться с В-29, и каждый день они добивались слишком маленьких успехов. Наши летчики делали все возможное, но справиться со «Сверхкрепостями» не могли. С аэродрома Ацуги, расположенного вблизи Йокосуки, взлетали истребители «Райдэн», которые ежедневно перехватывали В-29. На короткий период нашим летчикам удалось развеять миф о неуязвимости «Сверхкрепостей». 4 пушки «Райдэна» и его огромная скорость ненадолго возродили надежды, так как удалось сбить несколько бомбардировщиков.

 

Но противник не замедлил с ответом и начал посылать вместе с бомбардировщиками во время дневных налетов на Японию орды «Мустангов». Эти скоростные истребители яростно нападали на наши истребители и наносили им колоссальные потери. Если «Райдэн» вполне мог справиться со «Сверхкрепостью», то против более скоростного и маневренного «Мустанга» он был беспомощен. Почти каждый день наши истребители падали на землю, охваченные пламенем, простреленные вдоль и поперек.

 

В этой чудовищной бойне мог уцелеть только выдающийся пилот, обладающий исключительным летным мастерством. Именно таким был лейтенант Теимей Акамацу, который отличался от остальных пилотов, как небо от земли. Он был единственным японским морским летчиком, который в открытую плевал на все положения и ограничения уставов. Это был типичный герой приключенческих книжек, нахальный, крепко сложенный, шумный и всегда веселый. Акамацу начал военную службу за 10 лет до меня, но не сумел продвинуться по служебной лестнице, как это сделали другие летчики. Он был совершенно неуправляемым на земле и подлинным гением в воздухе. Флот терпел его только ради этих совершенно исключительных способностей.

 

Акамацу шокировал старших офицеров своим поведением. Вместо того, чтобы посещать инструктаж и стоять в строю вместе с другими офицерами, он предпочитал проводить время в борделях, откуда его вытаскивали посыльные. Часто Акамацу приезжал на аэродром на старом автомобиле, управляя им одной рукой. В другой он держал бутылку и отхлебывал прямо из горлышка. Подъезжая к самолету, уже прогретому механиками, он давил на клаксон. Буквально через секунду он уже сидел в кабине самолета, захлопнув фонарь. Он был одинаково необузданным и на земле, и в небе. Но Акамацу был единственным пилотом, который мог успешно вести бой с «Мустангами» и «Хеллкэтами» и одерживать при этом победы. Летая на «Райдэне», Акамацу сбил не менее десятка этих великолепных истребителей, что для остальных пилотов было просто невозможным. Акамацу повезло в том, что по крайней мере 8 из этих побед были подтверждены другими летчиками.

 

До сих пор никто не может сказать, сколько самолетов сбил Акамацу. Он непрерывно сражался в течение 6 лет, начав в Китае, где уничтожил несколько вражеских истребителей. Затем он продолжил карьеру на Тихом океане, где воевал практически повсюду. Часто он возвращался на базу на самолете, превращенном в решето, но при этом неизменно весело смеялся.

 

Даже сам Акамацу не знал, сколько самолетов он уничтожил. Когда он напивался вдрызг, то начинал стучать кулаком по столу и кричать, что сбил не меньше 350 американских самолетов. Но в трезвом виде он такого не говорил. Остальные пилоты, которые сражались рядом с ним, утверждали, что он сбил около 50 самолетов.

 

Я часто видел, как Акамацу садился в Оппаме, потому что у него не хватало топлива, чтобы дотянуть до Ацуги. Мы все с удовольствием следили, как он вылезал из кабины, обнюхивал пулевые пробоины в своем истребителе и при этом широко улыбался. Он мог крикнуть мне и поднять вверх руку с вытянутыми пальцами, чтобы показать, сколько самолетов он сбил сегодня.

 

Не раз Акамацу взлетал в составе группы из 5 или 8 истребителей, но при этом оставался единственным уцелевших после боя. «Мустанги» были его любимой добычей, и он уважал американских пилотов. Акамацу неоднократно ругал тех, кто отправлял неопытных пилотов летать на «Райдэнах». Они едва могли удержать в воздухе этот самолет, не говоря уже о том, чтобы драться.

 

 Акамацу дожил до конца войны. Сейчас он владеет маленьким ресторанчиком в Коти, своем родном городке на острове Сикоку.

 

Авиабаза Оппама служила, в основном, в качестве испытательного аэродрома, куда пилоты пригоняли новые истребители для летных испытаний. Долгое время мне не разрешали сражаться, так как командование считало, что мой огромный опыт может быть полезнее при испытании новых самолетов. Однако я понял, что раньше или позже я снова начну воевать. Когда появится флот вторжения, каждый самолет, который способен подняться в воздух, каждый пилот, умеющий летать, будут брошены в бой.

 

В июне я получил приказ отправиться в Нагою для испытаний нового истребителя «Рэппу». Об этом самолете ходили слухи, будто он может оказаться самым лучшим истребителем в мире. Я с нетерпением ждал того момента, когда сяду в его кабину. Такой истребитель был бы благословением для нас.

 

Все слухи оказались правильными. «Рэппу» оказался фантастическим самолетом, самым быстроходным из всех, на которых я летал. У меня захватывало дух от его колоссальной скорости, а скороподъемность просто поражала. Имея мощный мотор, четырехлопастный винт, новую систему форсажа, «Рэппу» мог легко обогнать любой самолет, как японский, так и американский. Он был более маневренным, чем «Мустанг» и «Хеллкэт». Инженеры сказали, что лучше всего этот самолет ведет себя на высоте 40000 футов.

 

Однако, к несчастью для нас, заводы Мицубиси, которые должны были производить этот самолет, были разрушены до основания раньше, чем начался выпуск нового истребителя. Удалось построить только 7 самолетов. Один из них после войны попал в руки американцев и просто поразил их своими характеристиками.

 

Перед тем, как я отправился в Нагою, Хацуо попросила меня купить ей маленький кинжал. Этот город был знаменит своими оружейниками, которые ковали великолепные мечи и кинжалы. Поэтому моя жена хотела, чтобы я купил кинжал именно там. Когда я вернулся, Хацуо молча осмотрела сверкающее стальное лезвие, осторожно потрогала его. «Сабуро, он недостаточно острый. Когда ты завтра будешь в Оппаме, заточи его, ладно?»

 

Ее серьезный тон испугал меня. «Что ты собираешься делать с этим кинжалом?» – спросил я.

 

Она взяла меня за руки и посмотрела прямо в глаза. «Ты моя жизнь, Сабуро. Ты весь мой мир. И если тебя убьют, я знаю, что делать», – тихо ответила она.

 

Больше она не произнесла ни слова, да и я промолчал. На следующий день я заточил кинжал так, что он приобрел остроту бритвы. Вечером Хацуо попробовала его, без всякого труда разрезав тончайший листок бумаги. «Теперь хорошо», – спокойно сказала она и спрятала кинжал за пояс кимоно. Больше мы об этом не говорили.

 

После нашего отъезда из Мацуямы Хацуо ни разу не играла на пианино. Я знал, что ей этого хочется. У нее был великолепный музыкальный слух, и время для нее летело бы быстрее, если бы у нее было пианино. Она отклонила мое предложение одолжить пианино, стоявшее в офицерской столовой. Мы сейчас ведем такую тяжелую борьбу, что она просто не имеет права наслаждаться музыкой. Я ее прекрасно понимал. Япония изнемогала под страшными бомбежками, сеявшими смерть и разрушения. Нация истекала кровью, наши города были словно растоптаны исполинским сапогом. Практически никто не сомневался, что конец войны близок, и что вскоре бои начнутся на нашей родной земле. Мы не допускали возможности капитуляции. Мы будем сражаться до последнего человека.

 

6 августа поступили сообщения об ужасном взрыве в Хиросиме. Позднее командование подтвердило, что это была атомная бомба, и новость потрясла всех летчиков в Оппаме. Представить, что один самолет одной бомбой способен уничтожить целый город, мы просто не могли.

 

 Затем последовал новый ужасный удар. Советы вторглись в Манчжурию. Это было более понятно и более ужасно, потому что последствия этого вторжения  были гораздо более страшными.

 

Затем последовал взрыв второй атомной бомбы в Нагасаки. Я пришел в ужас от мысли о неизбежном уничтожении всей страны американцами. Все это превосходило любые мыслимые пределы, и разум просто отказывался воспринимать происходящее.

 

13 августа в 15.00 все офицеры в Оппаме были спешно вызваны на секретное совещание к командиру. Командир был бледен и взволнован до предела. Он с трудом мог стоять и опирался на свой стол. Потом он заговорил тихим прерывающимся голосом:

 

«То, что я должен сказать вам, имеет чрезвычайную важность. Оно должно храниться в строжайшем секрете. Я полагаюсь на вашу честь офицеров Императорского Флота и надеюсь, что вы все сохраните в тайне.

 

Япония решила принять условия противника. Мы подпишем Потсдамскую декларацию».

 

Он посмотрел на нас пустыми глазами. «Приказ о капитуляции может быть обнародован в любой момент. Я хочу, чтобы все офицеры помогали мне. Мы должны будем привести в исполнение приказ на нашей базе. Найдутся горячие головы, которые откажутся капитулировать. Мы не можем позволить, чтобы наши люди проявили неповиновение, какие бы условия ни была вынуждена принять наша страна. Помните, и никогда не забывайте об этом, что приказ его императорского величества превыше всего».

 

Нас всех словно оглушило, никто даже не шелохнулся. Мы уставились в пол, не веря собственным ушам. Мы понимали, что конец надвигается, но такого не ожидали. Летчики медленно вышли из комнаты, многие так и шли с опущенными головами. Одни офицеры плакали, другие начали ругаться.

 

Я сам не мог ни говорить, ни думать. Я брел, как в тумане, не глядя по сторонам. Я опомнился возле своего истребителя и без сил оперся на верный «Зеро».

 

Ко мне подошел мой близкий друг энсайн Дзиро Кавачи. Несколько минут мы стояли рядом, ничего не говоря.

 

Все закончилось.

 

Мы проиграли.

 

Япония должна капитулировать.

 

«Сакаи… – Я поднял глаза. – Сабуро, это… все это скоро кончится, – заговорил Кавачи. – У нас почти не осталось времени. Давай, взлетим вместе в последний раз. Один последний вылет».

 

Он раздраженно топнул по земле. «Мы не должны вести себя, как этот камень. Мы должны еще хоть раз пролить кровь».

 

Я кивнул. Он был прав. Мы приказали механикам перекатить наши 2 «Зеро» на взлетную полосу и подготовить к взлету. Мы знали, что сегодня ночью прилетят «Сверхкрепости». Прогноз погоды был благоприятным. И так как каждый вечер в небе появлялось множество бомбардировщиков, мы без труда могли встретить В-29 где угодно. Очень долго они свободно летали над Оппамой, используя аэродром в качестве ориентира. Они не будут ожидать встречи с истребителями.

 

Кавачи и я хранили свой план в строжайшем секрете, ничего не говоря остальным пилотам. После того, как мы осмотрели истребители, то отправились к вышке управления полетами, уселись там и начали ждать. Прошли несколько часов, но мы не обменялись ни словом. Мы погрузились в собственные мысли и воспоминания.

 

Наступил вечер, и мы сидели, едва заметные в темноте. Незадолго до полуночи на вышке захрипел громкоговоритель. «Тревога. Тревога. Группа В-29 приближается к району Йокосука – Токио».

 

Мы вскочили на ноги и побежали через летное поле к нашим самолетам. Авиабаза была погружена во тьму, не было видно ни единого огонька. Однако звезды светили достаточно ярко, и мы видели, куда бежать. Когда мы подбежали к «Зеро», то обнаружили, что и другие пилоты решили попытаться совершить последний вылет. По крайней мере 8 истребителей выстроились в конце взлетной полосы, заправленные и вооруженные.

 

Я опасался, что со своим одним глазом не смогу хорошо видеть в воздухе ночью, и попросил Кавачи вести меня во время взлета. Мы сразу поднялись в воздух без дальнейших разговоров. Мы знали, что командир базы может в любой момент узнать о наших планах и приказать остаться на земле. Когда мы поднялись в воздух, я подтянулся поближе к самолету Кавачи и занял позицию рядом с его крылом. Взлетели еще 8 «Зеро», которые 2 звеньями пристроились вслед за нами. Мы плавно набрали высоту, а потом в 10000 футов над морем сделали круг над Токийской бухтой.

 

Внезапно самолет Кавачи резко лег на крыло и повернул на восток. Я полетел за ним, остальные истребители потянулись за мной.

 

Несколько минут я не видел в небе никаких самолетов. Затем заговорили пушки Кавачи, и я заметил огромный бомбардировщик, летящий на север. Теперь я сам ясно видел американца на прицеле. Я подлетел почти вплотную к Кавачи и тоже открыл огонь. Каждый из нас имел по 4 пушки, но чтобы сбить огромный бомбардировщик, требовалось больше. Я никогда еще не видел такого гигантского самолета! Выполнив заход, я развернулся и увидел, как остальные 8 истребителей атакуют «Сверхкрепость». Они походили на оводов, пытающихся ужалить огромного быка. Разве мы можем надеяться сбить такой самолет?

 

Я снова приблизился к нему, теперь снизу, и открыл огонь по брюху В-29. В воздухе замелькали трассы из многочисленных турелей В-29, и «Зеро» несколько раз вздрагивал, когда вражеские стрелки попадали в цель. Но мы не обращали внимания на огонь бомбардировщика и продолжали свои атаки. «Сверхкрепость» развернулась и полетела на юг. Очевидно, мы все-таки повредили огромный самолет и он направлялся домой. Я пристроился к Кавачи и включил форсаж мотора. Остальные 8 истребителей почти пропали где-то сзади, поэтому было сомнительно, что мы сумеем добить бомбардировщик. Он имел высокую скорость и был быстрее, чем «Зеро», на котором я летал в Лаэ.

 

Однако Кавачи не собирался терять в темноте вражеский бомбардировщик. Он вписался внутрь широкого разворота В-29 и повел меня в атаку с пологого пике. Времени оставалось все меньше, и мы с Кавачи нажали гашетки одновременно. Снаряды ударили по стеклянной носовой кабине бомбардировщика. Мы достали его! Внезапно скорость «Сверхкрепости» резко упала, и пилот повел самолет вниз, в долгое пике. Мы развернулись и последовали за ним, ведя огонь короткими очередями, всаживая снаряд за снарядом в поврежденный самолет.

 

Огромная мишень быстро теряла высоту. Я не видел ни огня, ни дыма. Видимых повреждений тоже не было, и все-таки «Сверхкрепость» быстро теряла высоту, падая в океан. Мы продолжали преследовать ее. Внезапно из темноты вынырнул островок Осима, мы находились в 50 милях к югу от Йокосуки.

 

Мы завершили пикировать и набрали высоту 1500 футов. Вулкан на этом острове поднимался на 1000 футов над уровнем моря, и мы рисковали в темноте врезаться в него. Я четко видел, как бомбардировщик продолжает падать. Вот он рухнул в океан в нескольких милях от северного берега Осимы, подняв огромный фонтан белой пены. Менее чем через минуту В-29 скрылся под водой.

 

Вернувшись на аэродром, мы узнали, что по крайней мере 3 города подверглись налетам в эту ночь. Они были сожжены, и пожары продолжали пылать, раздуваемые ветрами.

 

Война должна была кончиться всего через 12 часов. Я потряс головой, отказываясь верить услышанному.

 

Командир базы был явно взбешен нашей выходкой, но постарался сдержать свой гнев. Он сказал: «Я просто не могу вас обвинять, но мы не можем допустить повторения таких случаев далее. С этого момента все самолеты должны оставаться на земле».

 

Он сообщил нам, что в Ацуги имели место серьезные волнения, дело чуть не дошло до настоящего бунта. Это была база истребителей «Райдэн», на которых летали Акамацу и другие пилоты. Эти люди не могли согласиться с капитуляцией, они попытались поднять свои самолеты в воздух. Затем они окончательно потеряли головы и заявили командирам, что отказываются подчиниться приказу о капитуляции. На авиабазу были переброшены подкрепления, но лишь через несколько дней после капитуляции там удалось восстановить некое подобие порядка.

 

Уничтожение вражеского бомбардировщика держали в секрете несколько лет, и не сохранилось никаких записей о нашем вылете в эту ночь. И уж разумеется ни один пилот не претендовал на сбитый В-29. Сейчас я впервые рассказываю об этом бое. Мы не чувствовали никакой вины, сбив этот гигантский самолет. Не случилось ничего особенного, просто мы сдали свою страну, свой народ, свои дома врагу.

 

В эту ночь я до рассвета проспал на столе в нашей столовой. На базе начался настоящий бардак. Некоторые пилоты напились, они кричали и ругались.

 

Остальные бродили, словно в тумане. Вот в таком состоянии мы и встретили исторический день 15 августа 1945 года. Война окончилась. Всё! Старшие офицеры поспешно жгли документы. Летчики бесцельно бродили по аэродрому, потерянные и жалкие.

 

Ровно в полдень мы услышали, как император лично зачитал по радио приказ о капитуляции всех вооруженных сил, где бы они ни находились. 2000 человек в Оппаме были выстроены на летном поле, чтобы выслушать этот приказ. Большинство из нас впервые слышали голос императора. Многие плакали, не скрывая своих слез.

 

Внезапно я вспомнил. Сегодня ночью я не был дома! Хацуо! Я схватил велосипед и изо всех сил понесся к нашему маленькому домику. Я был там через несколько минут. Я слетел с велосипеда, не успев даже остановиться. Пинком открыл дверь и закричал. Хацуо выбежала из комнаты, протягивая руки ко мне и рыдая. В течение нескольких минут мы страстно обнимались, не в силах говорить.

 

Наконец она подняла голову. «Ты… С тобой все в порядке, Сабуро?» – прошептала она. Я кивнул.

 

«О, мой дорогой, – всхлипнула Хацуо. – Я плакала, как ребенок, когда услышала. Неужели все действительно закончилось? Бои, бомбежки… Все кончилось?»

 

Я медленно кивнул.

 

«Мне не о чем жалеть, Сабуро, совсем не о чем! Ты выиграл все свои битвы, мой дорогой, даже если мы и проиграли».

 

Ее глаза лучились счастьем, когда она смотрела на меня. «Ты больше никогда не будешь сражаться, – прошептала она. – Все закончилось. Никогда-никогда!»

 

Затем она отстранилась и достала из-за пояса кинжал.

 

«И больше он мне никогда не потребуется!» – воскликнула Хацуо, кидая сверкающую сталь на пол.

 

Кинжал пролетел через всю комнату и звякнул в углу.

 

 



Создан 17 сен 2018



SEO sprint - Всё для максимальной раскрутки!
SOCPUBLIC.COM - заработок в интернете!
+++ Flag Counter Яндекс.Метрика

виртуальный фотомузей бердянска, фотомузей брд, фотомузей brd, старые фото бердянска, фотографии Бердянска, старые фотки бердянска, фото музей бердянска.

кнопка вверх